ОГЛАВЛЕНИЕ
 Предисловие к печатному изданию Предисловие
 С АМНЕЗИЕЙ ПО ЖИЗНИ ЧАСТЬ I
 Серая пятиэтажка Глава I
 Иван Иванович Глава II
 Исчезнувшее прошлое Глава III
 Доктор Растопыркин Глава IV
 Восемнадцатое мгновение весны Глава V
 Сухопутная одиссея по первому этажу Глава VI
 Взрослые разговоры под звуки фортепиано Глава VII
 Происшествие в ресторане «Костерок» Глава VIII
 Чапаев и чапаевцы Глава IX
 Сон в руку Глава X
 Мужья Анжелики Талалаевой Глава XI
 Обмен опытом Глава XII
 Мужская логика Глава XIII
 На пьедестале Леночкиных симпатий Глава XIV
 «Хатха-йога» для путешествия в «Ромашке» Глава XV
 Жизнь продолжается! Глава XVI
 Экстрапоп Глава XVII
 «Дэтслипс» как средство от бессонницы Глава XVIII
 Последняя процедура доктора Растопыркина Глава XIX
 «Забудь его, Ленуся!» Глава XX
 В СТРАНЕ РОЗОВЫХ ДЯТЛОВ ЧАСТЬ II
 Про Вовочку Глава I
 Это сладкое слово «Свобода» Глава II
 Совещание за запертой дверью Глава III
 Незабываемые впечатления Глава IV
 Дормидонт и все-все-все Глава V
 «Здравствуй, просто унитаз!» Глава VI
 Двое Кругловых Глава VII
 «Окно в Европу» Глава VIII
 Раритетная продукция фирмы «Монтана» Глава IX
 Пузо невесты как средство от склероза Глава X
 Еще один день Глава XI
 Саркома Глава XII
 «Крутой базар» за колючей проволокой Глава XIII
 Старый знакомый Глава XIV
 Опасная разведка Глава XV
 Ночная схватка Глава XVI
 Полет над гнездом кукушки Глава XVII
 «С возвращеньицем Вас!» Глава XVIII
 Последний патрон Глава XIX
 ПОСЛЕСЛОВИЕ С ВЫСОТЫ 20000 МИЛЛИМЕТРОВ ПОСЛЕСЛОВИЕ








 
Часть I. Глава II.  Иван Иванович


НазадВперед



           Ивану Ивановичу, непосредственному (хотя и отнюдь не добровольному) участнику и герою описанных далее событий, крупно повезло. Иван Иванович прибыл в центральную городскую больницу не собственным своим ходом, а лежа на каталке, в полубессознательном состоянии, с температурой тела сорок градусов выше нуля по Цельсию при температуре ног, стремящейся к абсолютному нулю, и поэтому он не смог прочитать таблички и объявления на многочисленных дверях, через которые его провозили, – что, несомненно, пошло ему только на пользу и значительно помогло его дальнейшему выздоровлению. Борясь с туманом в голове, он довольно пассивно относился к происходящему и только однажды, смутно различив в одном из коридоров идущих навстречу трех бородатых мужиков в некогда белых, но теперь из-за бесчисленных пятен зеленки, йода и еще неизвестно чего принявших цвет хаки халатах, испугался, не зная, кто это – ангелы, сошедшие с небес, чтобы пленить его несчастную душу, или, наоборот, какие-нибудь наемные киллеры, пришедшие его душу освобождать. Затем ему вдруг показалось, что это – мясники, а он – корова, а еще через миг он совсем забыл об ужаснувшем его видении и так все ехал и ехал целую вечность, то теряя, то возобновляя связь с реальностью, и сам не знал, зачем и куда он ехал... За сотым или тысячным поворотом его каталка на полном скаку столкнулась с выезжавшей откуда-то сбоку другой каталкой, и он даже мельком успел разглядеть лежавшего на ней человека с очень бледным лицом и будто бы расслышал такой диалог:
          – А может... можно... меня... в реанима... мацию?
          – Не занимайтесь самолечением. Врач сказал – в морг, значит – в морг...
          Но мираж в виде каталки с обреченным тотчас исчез за одной из боковых дверей, а Иван Иванович окончательно потерял сознание...

          ...В первый раз очнулся наш герой от ужасной жажды и холодного прикосновения чьих-то влажных рук к голове, а после головы – к ногам. С трудом приоткрыв глаза, он увидел врача с длинной деревянной линейкой в руке и, что вообще уж было странно, с дымящейся сигаретой в зубах. Иван Иванович некоторое время безмолвно следил за сигаретой и вдруг откуда-то издалека, словно с того света, услышал прерывистый хриплый стон, в котором не сразу узнал свой голос:
          – До-о-ктор...
          Человек вздрогнул, едва не проглотив сигарету, быстро обернулся, молча уставился на Ивана Ивановича рассеянным пьяным взглядом. Наконец угрюмо проворчал:
          – Какой я тебе доктор? Я – плотник...

          ...Во второй раз Иван Иванович очнулся во сне. Снилась ему здоровенная такая женщина в джинсах. Снилось, будто поднимается эта женщина по лестнице-стремянке, а он тоже поднимается по лестнице следом. И так они поднимаются и поднимаются; а ему так интересно узнать, что это за женщина такая, так интересно увидеть ее лицо! И будто он хочет ее догнать – и не может. Он спешит изо всех сил. Ему делается жарко, одежда липнет к его телу и сковывает движения, его душит одышка... И вдруг эта чертова баба обрывается, и скользит вниз, и упирается задом прямо в него, и ему становится нечем дышать...

          ...Иван Иванович проснулся с ужасным осознанием того, что сон перешел в явь и что-то тяжелое вдавливает его голову в подушку, не давая не только видеть и слышать, но и дышать. Не имея сил бороться со злом или позвать на помощь, он, почти задавленный и почти задушенный, сделал все, что мог сделать: он укусил это зло. Он отчаянно цапнул это зло зубами, вложив в челюсти последние остатки жизненных сил своего погибающего организма. И это возымело вдруг эффект! Зло, взвизгнув по-бабьи, отскочило в сторону и приняло смутный облик седого старика, визжащего и трясущего редковолосой козлиной бородой.
          – Ах, гад! – кричал старик. – Ах, гад! Ах, гад! Ах, гад!..
          – Гад... – подумал Иван Иванович, засыпая.
          Он уже не слышал, как старик, спустив больничные кальсоны, выгибаясь дугой, рассматривал свою укушенную худую задницу и жаловался кому-то, едва удерживая скорые стариковские слезы:
          – Гад, я мыло хотел взять, гад, нагнулся в тумбочку, а тут в глазах темно, чуть не упал, а этот гад, гад, меня прямо, гад...
          Закончить старику не дал в высшей мере нетактичный дружный смех остальных обитателей палаты. А Ивану Ивановичу смех этот пригрезился в виде журчащего водопада – веселого, искрящегося, несущего прохладу, свежесть и новую силу жить.

          Он проснулся утром следующего дня, теперь уже сам по себе, без всяких падающих с лестницы кошмаров. Полежал несколько минут с закрытыми глазами, пытаясь в первую очередь определить, на каком он находится свете... Щедро сдобренная не вошедшими в толковый словарь Даля словами чья-то энергичная речь не оставляла сомнений, что Страшный Суд, вопреки самым худшим опасениям, к счастью, отодвигается на неопределенный срок. Тогда он открыл глаза.
          В тот же миг по голове его ударил белый потолок – потрескавшийся, с коричневыми отметинами былых потопов, – обыкновенный потолок обычной больницы. Он не сразу разглядел эти трещины и узоры. Первым его ощущением было, что потолок – слишком яркий, слишком огромный для отвыкших видеть глаз – действительно стремительно надвигается на него, падает, и еще мгновение – раздавит его, – и это ощущение было настолько сильным, настолько реалистичным, что Иван Иванович зажмурил глаза. Прошло несколько секунд, но, конечно, ничего такого не происходило, ничего не падало, и опять он отважился чуть-чуть приоткрыть глаза и стал ждать, когда они привыкнут к свету. Потом принялся осторожно, двигая одними лишь глазами, исследовать окружающее пространство. Линялые шторы на запыленных окнах, тусклые никелированные койки, облезлые тумбочки с огрызками яблок и высохшими кусочками хлеба, лежавшими на них вперемешку с бумажным мусором, одинокая, без плафона словно голая, лампочка на потолке, а главное – двое молодых мужчин, облаченных в диковинных размеров пижамы, – все указывало на то, что попал он, увы и ах, не на солнечный пляж курортного города Сочи, а в место в полном смысле противоположное: на больничную койку. Строго говоря, это не было для него такой уж большой неожиданностью, он знал об этом еще до того, как открыл глаза, – и все же какая-то особенно живучая доля надежды продолжала трепетать в его душе, даря ему отчаянную возможность если не опровергнуть свою печальную догадку, то хотя бы немного сомневаться в ней. Потрескавшийся потолок безжалостно уничтожил эту последнюю надежду...
          Потрясенный увиденным, Иван Иванович еще долго лежал неподвижно, осмысливая ситуацию.
          Между тем мирная беседа соседей по палате, постепенно пройдя все стадии пролога, экспозиции и завязки, наконец достигла своей кульминации и, быстро перевалив через нее, стремительно приближалась к решающей стадии развязки, главным аргументом в которой намечались быть кулаки.
          Иван Иванович, стараясь не отвлекаться, продолжал исследования. Теперь объектом исследований стал он сам. Попеременно напрягая различные мышцы и шевеля конечностями, с той предельной внимательностью, с какой мечтающая о скором замужестве пятнадцатилетняя девица разглядывает в зеркале свое прыщавое лицо, он вел наблюдение за результатом и пока что не обнаруживал никаких заметных нарушений. Во всяком случае, когда он приподнимал правую ногу, приподнималась именно правая нога, а не левая рука или что-нибудь еще. Найдя состояние тела вполне удовлетворительным, Иван Иванович поднялся и продолжил исследования в сидячем положении.
          Соседи по палате разом замолчали и повернулись к воскресшему. Иван Иванович, так же молча, уставился на них. Собственно говоря, он вовсе и не уставился на них; он просто глядел вперед, куда-то вдаль и, скорее всего, даже не замечал их, как не замечал стену за их спинами, и окно, и пошлую репродукцию на стене – из тех, что выпускаются массовым тиражом специально для обескультуривания населения, – и не замечал отклеившийся угол обоев и засохший букет цветов в бутылке из-под молока, стоявшей на подоконнике, – все это проходило мимо его сознания, не оставляя в его сознании даже тени, а не то что следа. Но де-факто Иван Иванович смотрел на них, а они – на него, и все они молчали, и молчание их затянулось и уже сделалось совершенно неловким.
          – Здорово! – это сказал наконец один из драчунов.
          Иван Иванович молчал.
          – Здравствуйте!
          Иван Иванович молчал.
          – Вы слышите?
          Иван Иванович молчал.
          – Здрасте.
          Иван Иванович молчал.
          – Алло!
          Иван Иванович молчал.
          – Он не слышит.
          Иван Иванович по-прежнему молчал.
          В тот критический момент, когда один уже не знал, что еще сказать, а другой так еще и не придумал, с чего начать или чем уже следовало бы продолжить разговор, а третий вообще ни о чем этом не думал, ни еще, ни уже, потому что он все прислушивался к тонкостям работы своего организма и находился как бы в гиперпространстве или, проще говоря, в состоянии легкой прострации, – в этот критический момент открылась дверь, и в палату вошел четвертый ее обитатель.
          Как и у всякого человека, у вошедшего четвертого жильца палаты тоже, конечно, бывали какие-нибудь личные проблемы. Может быть, ему никак не удавалось создать крепкую и счастливую семью, или терзал его неотступно сложный философский вопрос о первичности материи относительно нематерии, а может, он и вовсе болел чахоткой и с минуты на минуту готовился попасть в мир иной, где чахотки нет. Одно было точно: коммуникативной проблемы для него не существовало. Первые три секунды заняло его удивленное восклицание:
          – О! А!! О!!! Жив курилка! Вот уж не думал, не гадал. Шучу-шучу! Ну и ну! Ну и ну! Вот это да!!! Ага!
          Иван Иванович все еще не проронил ни слова, а вошедший сам схватил его руку своей рукой и крепко сжал:
          – Аркадий! Для своих просто Аркаша, для представителей милиции и налоговой инспекции – Аркадий Капитонович.
          – Иван Иванович, – ответил Иван Иванович.
          Только теперь, подвергнувшись этому быстрому словесному обстрелу со стороны свежеиспеченного знакомого, он обрел наконец дар речи. Но особо разговаривать ему не довелось: в числе прочих способностей Аркаши было, в частности, умение разговаривать за двоих.
          Не прошло и четверти часа, как Иван Иванович уже знал все об Аркаше, о больнице, о докторах, о пациентах ближайших палат и... о себе самом. В последующее рекордное время Иван Иванович, наверное, узнал бы и о городе, в чьем муниципальном подчинении находилась больница, и о стране, в чьей государственной подчиненности находится город, и подробно о третьей планете солнечной системы, где много таких стран и городов, и о других планетах, и, может быть, даже услышал бы историю человечества – от Адама, через Дарвина, до самого рождения Аркаши. Но этому не суждено было сбыться, потому что Аркаша, уже в середине монолога вдруг начавший краснеть и постепенно перебравший, точно хамелеон, все оттенки красного и лилового, добился наконец пепельно-синюшного цвета лица, посетовал на некоторые неустранимые особенности местной кухни и, умолив Ивана Ивановича “ждать и никуда не уходить” – как будто он мог отсюда куда-то уйти! – срочно умчался.

          Оказалось, что Иван Иванович поступил в больницу как раз в том нехорошем состоянии организма, когда одна половина новоприбывших сразу же отправляется в больничный морг, минуя собственно больницу за ненадобностью. Больше недели на редкость живучий организм его упорно боролся со смертью, и даже квалифицированные старания реанимационных умельцев все же не смогли уменьшить срок его земного пребывания. Был момент, когда эскулапы добились временной победы и поверженная плоть Ивана Ивановича скорым ходом помчалась на гремящей запчастями каталке в морг. Тем не менее гены при полной поддержке хромосом взяли свое, и в конечном итоге больной в бессознательном состоянии очутился в этой палате – номер 8, – где помимо него медленно выздоравливали еще четверо пациентов. Кстати сказать, Иван Иванович не единственный из них прошел реанимацию, поэтому приключения Ивана Ивановича никого не удивили и его бесчувственное возлежание на койке не было признано достаточно интересной темой для наблюдений; к тому же совсем не каждому из тех, кто умудрился не протянуть ноги непосредственно на реанимационном столе, удавалось открыть глаза впоследствии, за пределами этого стола, а обсуждать возможно завтрашнего покойника было не совсем прилично.
          За то время, что длилась “беседа” с Аркашей, Иван Иванович успел освоиться в управлении собой и после его ухода, разминая конечности, отправился в путешествие по палате.
          Четыре шага по пустому пространству, образованному расставленными вдоль стен койками, три шага по узкому проходу между своей и соседской кроватями, шаг от тумбочки до окна. Восемь шагов вперед и восемь назад – всего шестнадцать шагов убогого мирка взамен кипящей жизнью, пестрящей большими и маленькими событиями бескрайней вселенной, взамен мира, оставшегося где-то там, за пошлыми этими стенами...
          Почему он здесь? – продолжал терзать его мучительный вопрос. Как долго будет продолжаться это его странное заточение? Что с ним? Что его ждет, и чего ждать ему, и на что надеяться?.. Избравший местом жительства тюремную камеру преступник точно знает день своего освобождения – заключенный в больницу законопослушный пациент не знает ничего; даже ближайшее будущее ему неведомо и не поддается никакому прогнозированию.
          Иван Иванович выглянул в окно и пришел в еще большее уныние: взору его предстали холодно освещенный тусклым, едва пробивающимся сквозь плотные облака солнцем двор, скошенная, а большей частью вытоптанная трава, застывшие безмолвными силуэтами деревья за забором... и ни одной живой души во всем доступном обозрению пространстве. Обыкновенная эта картина показалась ему настолько мрачной, что он, дабы не видеть это больше, поспешно отвернулся и даже отошел в глубь комнаты. Однако видение – пустой двор с невостребованными лавочками, и столиками, и замшелой, покосившейся беседкой – продолжало упрямо преследовать его и делало еще более невыносимой ту неизвестность, в которой он все еще пребывал.
          Проведя рукой снизу вверх по лбу, точно пытаясь тем самым отогнать тяжелые мысли, Иван Иванович решительно направился к двери и уже открыл ее, когда его остановил голос одного из тех двоих находившихся в палате товарищей по несчастью, о существовании которых он успел забыть и которых, погруженный в свои думы, снова не замечал.
          – Напрасно!
          Иван Иванович, вздрогнув, обернулся и вопросительно застыл.
          – Напрасно беспокоитесь. Сегодня вам сто процентов не удастся ничего разузнать, – проговоривший это мужчина, широко улыбнувшись, привстал на кровати и развел руками, видимо для большей убедительности сказанных слов. – Лучше не мучайтесь понапрасну и дождитесь до завтра.
          – Это почему? – Иван Иванович все еще продолжал держаться за ручку двери.
          – Это потому, что сегодня воскресенье. Сегодня врачей никого нет, а дежурная сеструха там такая дура сегодня, что с ней разговаривать все равно что со столбом. Вы же насчет себя хотели разведку произвести?
          – Вы правы, – Иван Иванович пересек палату и опустился на стул возле собеседника, чувствуя к нему какое-то непреодолимое расположение, как будто был знаком с ним уже по меньшей мере несколько лет.
          – А как вы догадались? – спросил он.
          – Ну вот, наконец-то к вам вернулся интерес к жизни, а то все ходили, как привидение! – заметил собеседник и продолжал: – Ничего нет странного. Каждый, кто побывал там, – он театрально показал пальцем вверх, очевидно на небеса, – первым делом стремится выпытать у врачей все о своем здоровье, о своих, так сказать, шансах на светлое будущее. Обычно, правда, никто так сразу не встает, как вы... Вы как себя чувствуете-то?
          – Кажется, ничего. Спасибо, конечно.
          – Ну уж за что мне спасибо? – повел плечами собеседник. – Лучше благодарите Бога, если верите в него, конечно. А что чувствуете себя хорошо, это хорошо. Перед вами двоих с вашей кровати увезли... ну да ладно. Значит, давайте знакомиться. Николай Юрьевич... да что там – Коля. Коля Костенко.
          Иван Иванович пожал протянутую руку, но уже не так, как Аркашину, вяло, а крепко, от души.
          – Любимов Володя, – подал руку сидевший на соседней кровати второй пациент. – А вы – Иван Иванович, мы уже услышали. Аркашка, дьявол, и покойника сумеет разговорить... ох, извините!
          – Сумеет, это точно, – поддержал шутку Иван Иванович, нарочно пропустив мимо ушей ее непреднамеренную грубость.
          – Ну, теперь дело на мази, – продолжая улыбаться, сказал Костенко. – А то, честно говоря, Аркаша уже всех достал сказками собственного разлива, а вы все-таки свежий человек... Еще с нами Михеич живет, старичок такой. Он ничего, не злопамятный дед, так что не волнуйтесь. Он даже слишком такой... стеснительный. Когда лежачим был, все говорил медсеструхе: “Хочу пи-пи”. Медсеструха ему в ответ: “Хорошо, дед, сейчас принесу кря-кря!” Вот такой Михеич тихий, – сами увидите, когда познакомитесь. Всего, выходит, пять человек. В общем-то, не слишком тесно, учитывая, что во многих палатах по семь-восемь напихано.
          – А как по мне, так чем больше народу, тем веселей, – раздался голос Аркаши. Он еще только входил в палату, а уже успел уловить, о чем идет разговор.
          – Да и я на это счет терпелив, – признался Иван Иванович. Тесно не тесно, лишь бы не долго.
          – О, что касается “не долго”, тут вас придется, к сожалению, немножко разочаровать, – вздохнул Костенко, перестав наконец улыбаться, а Любимов подхватил:
          – Не знаю, как у них это получается, только после реанимации ни один у них не выписывался раньше, чем дней через тридцать. (“У них” – это имелось в виду у врачей.) Михеич здесь полтора месяца; Аркаша... А ты, Аркаша, сколько?
          – Тридцать шесть дней, – мгновенно сосчитал Аркаша. – Плюс те девять, что лежал в инфекционке. Но у меня особая ситуация: у меня какие-то бумажки потерялись, теперь никак не решат, заново делать все обследование или восстанавливать все так, по памяти. Зато рядом в палате есть Женя Курочкин, вот он чисто по болезни здесь живет уже... – Аркаша задумался, – четыре где-то месяца.
          – А вы, наверное, думали, что через недельку уже и дома будете? – с сочувствием, но еще больше с иронией высказал предположение Костенко.
          – Ну... примерно.
          – Когда-то и я так думал... – сообщил Любимов.
          – Вот что вы пристали к человеку! – не дал дожаловаться Любимову Аркаша. – Вот еще никому ничего не известно, а вы каркаете и каркаете. Может, его уже завтра и выпустят, кто знает? Выписали же Синицына на второй день.
          – А на третий он уже в морге оказался, – язвительно заметил Любимов.
          – Ну ладно, чего, в самом деле-то, зря трепаться. Поживем увидим! – Костенко шутливо толкнул Ивана Ивановича в бок: – Если и не отпустят скоро, здесь тоже не гауптвахта. Коллектив здесь хороший, карты есть, шахматы, книжки разные даже, – что бы не отдохнуть за счет государства? Заживетесь здесь, познакомитесь со всеми, привыкните; может, и домой не захочется. Вон, кстати, Михеич топает.
          Через секунду действительно открылась дверь, впуская того последнего из обитателей палаты, с которым Иван Иванович еще не успел познакомиться, – Михеича.
          К некоторому удивлению Ивана Ивановича, вошедший старичок даже не просто не обратил на него никакого внимания, а и вовсе демонстративно отвернулся, как бы не желая его замечать. Иван Иванович не помнил о случившемся недавно инциденте, и ему ничего не оставалось, как только мысленно пожать плечами и тоже не замечать может быть и тихого, и стеснительного, но все-таки – это уж точно – зловредного старика. Остальные трое молча переглянулись.
          – Что ж, граждане выздоравливающие, – вскочил Костенко, – если мы не хотим остаться без завтрака, пора идти. Аркаша, раскрутишь Светлану на двойной компот?
          – Идите сами. Я же второй день... сам знаешь, – отмахнулся от него Аркаша.
          Его лицо начало приобретать красивый малиновый оттенок.

 
Зри в корень! На главную
E-mail


НазадВперед

Copyright © 2005. Дед Пихто. При использовании материала ссылка на этот сайт обязательна