ОГЛАВЛЕНИЕ
 Предисловие к печатному изданию Предисловие
 С АМНЕЗИЕЙ ПО ЖИЗНИ ЧАСТЬ I
 Серая пятиэтажка Глава I
 Иван Иванович Глава II
 Исчезнувшее прошлое Глава III
 Доктор Растопыркин Глава IV
 Восемнадцатое мгновение весны Глава V
 Сухопутная одиссея по первому этажу Глава VI
 Взрослые разговоры под звуки фортепиано Глава VII
 Происшествие в ресторане «Костерок» Глава VIII
 Чапаев и чапаевцы Глава IX
 Сон в руку Глава X
 Мужья Анжелики Талалаевой Глава XI
 Обмен опытом Глава XII
 Мужская логика Глава XIII
 На пьедестале Леночкиных симпатий Глава XIV
 «Хатха-йога» для путешествия в «Ромашке» Глава XV
 Жизнь продолжается! Глава XVI
 Экстрапоп Глава XVII
 «Дэтслипс» как средство от бессонницы Глава XVIII
 Последняя процедура доктора Растопыркина Глава XIX
 «Забудь его, Ленуся!» Глава XX
 В СТРАНЕ РОЗОВЫХ ДЯТЛОВ ЧАСТЬ II
 Про Вовочку Глава I
 Это сладкое слово «Свобода» Глава II
 Совещание за запертой дверью Глава III
 Незабываемые впечатления Глава IV
 Дормидонт и все-все-все Глава V
 «Здравствуй, просто унитаз!» Глава VI
 Двое Кругловых Глава VII
 «Окно в Европу» Глава VIII
 Раритетная продукция фирмы «Монтана» Глава IX
 Пузо невесты как средство от склероза Глава X
 Еще один день Глава XI
 Саркома Глава XII
 «Крутой базар» за колючей проволокой Глава XIII
 Старый знакомый Глава XIV
 Опасная разведка Глава XV
 Ночная схватка Глава XVI
 Полет над гнездом кукушки Глава XVII
 «С возвращеньицем Вас!» Глава XVIII
 Последний патрон Глава XIX
 ПОСЛЕСЛОВИЕ С ВЫСОТЫ 20000 МИЛЛИМЕТРОВ ПОСЛЕСЛОВИЕ








 
Часть I. Глава IV.  Доктор Растопыркин


НазадВперед



          Следующий день начался с прихода электрической девицы, успевшей за менее чем минутное свое присутствие с треском и грохотом войти, открыть форточку, расставить всем градусники, разбить казенный стакан, поругаться с Михеичем на предмет немедленного превращения мусорной кучи возле его кровати обратно в тумбочку, закрыть форточку и так же шумно выйти.
          Иван Иванович лежал, слушая, как с периодичностью в одну минуту в коридоре хлопают двери и раздается звон бьющихся стаканов... Прошло уже не меньше десяти положенных минут – девица за градусником не возвращалась. Подождав еще немного, Иван Иванович положил градусник на тумбочку и поднялся.
          В то же мгновение распахнулась дверь. Но вошла не медсестра. Сопровождаемый невесть откуда доносившимся шепотом: “Растопыркин... Растопыркин...”, вошел полноватый человек в белом халате – доктор. Конечно же, вошедший доктор не бросился тут же к Ивану Ивановичу, со слезами радости спеша поздравить его с возвращением из святого мира в мир греховный. Как известно, никакие другие профессии так не закаляют чувства человека, как профессии военного, врача и служащего похоронного бюро, а загадочный медицинский инстинкт соблюдать секретность (под влиянием которого на рецептах вместо букв пишутся крючки и загогулины, а действительный свой диагноз можно узнать, разве что пытая участкового терапевта горячим гвоздем), – этот неисповедимый инстинкт принуждает многих врачей дополнительно притворяться, будто им на своих пациентов совершеннейшим образом наплевать и будто вообще они не имеют к медицине никакого отношения, а халаты носят чисто для маскировки. Конечно же, и вошедший доктор просто так, без гвоздя, ни за что не стал бы признаваться даже в том, что хотя бы заметил, что Иван Иванович – несколько дней перед этим пролежавший почти без признаков жизни – совершенно самостоятельно сидит сейчас на койке и чего-то такого, вроде бы, ожидает. Доктор начал осмотр с находившегося ближе всех к выходу Михеича, а Иван Иванович снова занял горизонтальное положение, скромно дожидаясь своей очереди. Обрывки негромких разговоров иногда долетали до него; доктор вообще разговаривал тихо, так что и собеседник его мимовольно тоже начинал говорить тихо.

           – ...Не хотелось бы вас зря пугать, но у вас температура свыше сорока градусов.
          – А! Не обращайте внимания, доктор: я этим термометром только что размешал чай в кипятильнике...
          – ...Совершенно не уверен, что вы меня вылечите!
          – Даже не сомневайтесь! По статистике, из ста человек, страдающих вашей болезнью, выздоравливает один. Вы как раз сотый, кого я от нее лечу; предыдущие девяносто девять пациентов скончались...
          – ...Что-нибудь беспокоит?
          – Временами болит печень.
          – Приподнимите майку.
          – Вы мне что, не верите?..

           Чрезмерное увлечение ожиданием, как это часто бывает в подобных случаях, совершило свое пагубное действие – дало эффект прямо противоположный должному: Иван Иванович все-таки прозевал момент, когда доктор перенес внимание на него. Опомнился, когда тот повторил дежурную фразу, произнося ее уже не походя, не в сторону куда-то глядя, как было до того, а адресуясь непосредственно к нему, наведя на него очки, чуть повысив голос:
          – На что жалуетесь, я спрашиваю?
          Иван Иванович соорудил на лице кислое подобие улыбки:
          – Не то чтобы жалуюсь, но хочу знать, как и почему я здесь оказался. И что-то... какие-то проблемы с памятью. Не помню даже, женат я или не женат...
          Доктор с неизменно хмурым выражением лица покосился на спинку кровати, где проволокой была прикручена картонка с полустершимися надписями “больной” и “диагноз”; после обоих этих слов стояли многообещающие двоеточия, но написано ничего не было.
          – Значит, ничего не помните?
          – Не помню.
          – Ро-о-одственников не помните? – не теряя времени даром, доктор принялся энергично мять живот Ивана Ивановича и тыкать ему под ребра пальцем.
          – Нет.
          – Где рабо-о-отаете, не помните? – изучению с помощью фонендоскопа подверглись сердце и легкие.
          – Нет.
          – И адрес свой, конечно, тоже – “нет”?
          – Нет, не помню совсем...
          Осмотр в таком духе продолжался, и на протяжении него лицо доктора становилось все серьезней, и все хмурее, и в конце концов приняло такое выражения, какое бывает только у человека, у которого разом умерли все родные, и близкие, и друзья, и осталась одна теща. Одновременно возрастало и беспокойство Ивана Ивановича. Так что он не выдержал:
          – Да скажите же, неужели все так плохо?
          – Что? Что такое вы говорите?.. – рассеянно проговорил доктор и встрепенулся: – Ах да... то есть нет, это я о своем. А что вы хотели? Ах да! Значит, сделаем так: я сейчас закончу обход, а вы ко мне зайдите после завтрака, где-то в пол-одиннадцатого. Первый этаж, сорок четвертый кабинет. Запомнили?
          – Запомнил... А чем я болен-то?
          – Придете – поговорим, – тоном, исключающим возможность всяких дальнейших вопросов, ответил доктор – и исчез в дверях.

           После завтрака утренняя медсестра заманила Ивана Ивановича в процедурную и накормила вонючими, несмотря на не отечественное их происхождение и красочную упаковку, пилюлями: “Доктор прописал”. Глотая заграничную гадость, Иван Иванович все же очень радовался этому событию, хоть и незначительному на первый взгляд, но на самом деле означавшему, ни много ни мало, что лечение началось, что врачи, по крайней мере, уже определили, какая у него болезнь, и, главное, знают, как с ней бороться, – что само по себе уже составляет добрую половину процесса лечения, часто, как известно, оканчивающегося весьма неожиданно как для пациента, так и для самого лекаря.
          В начале одиннадцатого Иван Иванович уже был на первом этаже.
          У приоткрытой с целью вентиляции двери 44-го кабинета сидели на отполированной до блеска ежедневными посиделками скамеечке и стояли на полу не меньше человек двадцати страждущих. Удивляясь такой популярности своего врача, Иван Иванович внедрился в толпу и, выяснив “кто крайний”, принялся, как и все, прислушиваться к тому, что происходило в кабинете, – с естественным намерением сделать для себя соответствующие выводы о враче как о человеке и, конечно, о враче как о враче.
          Судя по голосу, доносившемуся из кабинета, на приеме находился либо начинающий ларингитик, либо кончающий сифилитик.
          – ...Да-а-а. У вас явное отравление никотином, батенька, – сокрушенно говорил врач.
          – Но, доктор, я не курящий!
          – Жаль, это сильно затрудняет диагноз... Вот здесь не больно?
          – Ай!
          – Здесь?
          – Ай!
          – Вы совсем не курите? Даже раз в день?
          – Нет.
          – Очень жаль. Вы бы почувствовали себя гораздо лучше, если бы теперь бросили.
          – Нет-нет, я совсем не курю.
          – Поднимите рубашку и не дышите. И майку... Не дышите... Теперь покашляйте.
          (Пациент стеснительно кашлянул.)
          – Пожалуйста, еще раз. И посильнее.
          (Пациент закашлялся изо всех сил.)
          – М-да-а... И часто у вас случаются такие приступы кашля? – голос доктора сделался вкрадчивым: – А почки у вас уже не болят, а?
          – Болят.
          – Одеколон пьете?
          – Пью, не помогает.
          – А разве врач, что вас до этого лечил, не запретил вам его пить?
          – Как не запретил! Запретил.
          – Ну?
          – Так он же умер, врач-то!..
          Последовала тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом авторучки.
          – Вот рецепт. Одеколон не пить. Пиво тоже не пить. Водку по возможности тоже не пить. Не курить.
          – А я уже того, пью лекарство.
          – Какое лекарство вы принимаете?
          – Щас. (Зашелестела бумага.) Вот. Сингали... галитицин.
          Раздался резкий звук, – как можно было догадаться, от падения на стол докторских очков. – Кто вам это прописал?!
          – Соседка дала. Ей, когда у нее болели почки, очень помогло, говорит.
          – Э-э... Вот вы даете, в самом деле! Это лекарство – для предупреждения беременности. Если вы не думаете, что вы беременная женщина, впредь принимайте только то, что вам выпишу я. Вы знаете, в чем разница между лекарством и... например, пивом? Пиво сначала пьют, а потом выписывают, а лекарство сперва выписывают, а затем уж пьют. Понимаете? Вы-пи-сы-ва-ют! До свидания.
          – Доктор...
          – Да?
          – Скажите, доктор, вы уверены, что я выздоровею? Я слышал, иногда врачи ставят неправильный диагноз: лечат воспаление легких, а больной потом умирает от рака, или...
          – Ко мне это не относится. Если я уж лечу кого-то от воспаления легких, то он и умирает от воспаления легких. До свидания.
          – И последнее, доктор. Не знаю, как сказать... Ноги... Жена ругается. Мне кажется, у меня... у них слишком сильный запах, у ног. Ведь руки ж не пахнут...
          – А вы вспомните, откуда растут руки и откуда – ноги. Сходите к дерматологу. До свидания.
          Пациент вышел. Иван Иванович отвернулся от двери. И не поверил собственным глазам. Вокруг него, по обе стороны от входа в кабинет, в радиусе пяти метров образовалось безлюдное пространство. Народ, стоявший, когда он несколько минут назад пришел, плотной толпой, теперь сгрудился в две кучки – одна слева по коридору, другая справа, – и испуганно жался к стенам и друг к другу, и как-то недобро глядел на Ивана Ивановича. Иван Иванович сам оторопел на миг, а после завертелся, осматриваясь кругом, не обнаруживая ничего необычного и не зная, что и думать... Шло время. Люди все так же оставались неподвижными, словно уже все передумали, и уже никому не надо было идти на прием. Иван Иванович пожал плечами и, ощущая неловкость, шагнул в кабинет.
          Раздался громкий стук – очков, вновь очутившихся на столе. Доктор, знакомый уже нам терапевт Растопыркин, привстал:
          – Что это?!
          – Что?
          – Это!
          – Что – это?
          Доктор выкарабкался из-за стола и подвел Ивана Ивановича к висевшему на стене зеркалу. Из зеркала на Ивана Ивановича вместо в меру упитанной, дышащей неприличным для такого заведения здоровьем физиономии, каковая наблюдалась не ранее чем сегодня утром, хмуро глянула мерзкая зеленая харя, густо утыканная разноцветными прыщичками, прыщами и прыщищами – от совсем маленьких, размером с булавочную головку, до солидных, величиной с фасолину.
          При виде такого пейзажа у Ивана Ивановича на глаза навернулись слезы.
          – Что это? – дрогнувшим голосом теперь уже он обратился к доктору, делая шаг к нему.
          – Вы утром лекарство принимали? – Растопыркин, в свою очередь, быстро отступил на шаг.
          – Принимал.
          – У вас на него аллергия. Не нравится вашему организму это лекарство. Такой у вас выпендристый организм.
          – Ачтожемнетеперьделать?!!
          – Выпишу другое лекарство.
          – Асэтим? – рука Ивана Ивановича описала окружность вокруг лица.
          – А с этим – ничего. Само пройдет. Если, конечно, у вас нет аллергии и на другое лекарство. Бывают люди, у которых аллергия даже на водку. Несчастные люди!
          Доктор усадил его на стул, что стоял напротив стола, сам сел и раскрыл серую медицинскую карточку.
          – Итак, вас зовут Иван Иванович. Верно?
          – Да.
          – Вы в этом абсолютно уверены?
          – Да... наверное.
          – Фамилию не помните?
          – Нет.
          – Ваше имя-отчество – это все, что о вас здесь есть, вы их в бреду говорили. А где родились, конечно, не помните?
          – Не помню.
          – Что еще не помните?
          – Почти ничего не помню. То есть имею такое ощущение, что, в принципе, я все помню и все знаю, пока об этом не думаю. А только подумаю, что надо вспомнить, – уже и не помню ничего. Но кажется, что на самом деле где-то в голове все хранится... В школе, помню, друг был Витька... Учился где-то, вроде как в институте. Женщина какая-то, лицо помню... может, жена?..
          – Как сюда попали, уже знаете?
          – Рассказывали. Но сам я не смог вспомнить. По-моему, ударил кто-то по голове. Наверное.
          – М-да... – доктор, задумавшись, помолчал, затем сдвинул очки на лоб и взглядом вернулся к Ивану Ивановичу: – В общем, сейчас а вам расскажу то, что мне известно относительно вашего здесь присутствия, а у вас если что-то прояснится, то подсказывайте...

           Из краткой – очень краткой – истории, поведанной доктором, следовало, что Ивана Ивановича обнаружила милиция, вызванная неизвестно кем, прямо здесь, неподалеку от больницы, в раскинувшейся вдоль автомобильной дороги лесопосадке. Нашли его лежавшим на травке – в бессознательном, естественно, состоянии. Сперва милиция традиционно повезла его прямиком в медвытрезвитель, но, к счастью, кто-то заподозрил неладное, и тогда его доставили сюда, в больницу. Ограбление ли это было, или с ним произошло что-нибудь другое – неизвестно, поскольку неизвестно, что первоначально имелось у него с собой. А когда приехала милиция, находился он в рубашке и брюках, и в карманах брюк были обнаружены, согласно протоколу: носовой платок, расческа, использованный троллейбусный талон и коробок спичек. Больше ничего. Потеря сознания, с наступившей впоследствии частичной амнезией, произошла не от сотрясения мозга (это установлено абсолютно точно), и следов побоев тоже не было обнаружено, а причиной всему, вероятно, стала интоксикация организма неким веществом, которое, впрочем, так и не было выявлено. Единственное, что можно утверждать, – это не было пищевым отравлением, и вообще отравление произошло не через желудок. Предполагается, что его все-таки ограбили, поскольку за последний год совершено уже несколько подобных преступлений, именно с применением какого-то газа, на более или менее длительное время вызывающего у пострадавшего амнезию. Сейчас милиция ищет и преступников, и этот газ и, конечно, пытается идентифицировать личность Ивана Ивановича, но сведений о том, как продвинулось дело в этом направлении, пока не поступало. Что же касается тех, остальных павших жертвой дьявольского газа, то все они абсолютно так же, как и Иван Иванович, в свое время прошли через реанимацию, а теперь вернулись по домам (поскольку все они местные), и из семи пострадавших пятеро уже выздоровели, а двое пока тоже ничего из прошлого не помнят и, проживая родными, состоят на учете в больнице. О самом Иване Ивановиче пока никто не спрашивал и не беспокоился – то есть либо о нем некому беспокоиться, либо он попросту не местный.
          – Пожалуй, это все, что нам известно, – завершил свой рассказ доктор Растопыркин. – Сейчас вы еще числитесь за реанимацией, но сегодня, когда опасность вашей жизни миновала, вас уже переводят в терапевтическое...
          – Это куда?
          – Да никуда! Ко мне. Я буду ваш, так сказать, э-э... лечащий врач. Но вы не беспокойтесь, – добавил он, увидев, что Иван Иванович снова собирается что-то сказать, – ваш перевод такой, ну, формальный: мы переводим вас в ту же палату, где вы сейчас и лежите, – это моя палата, не реанимационная, вы там лежали потому, что реанимация переполнена под завязку, шприцу некуда упасть, уж слишком много туда желающих, особенно в этом году почему-то. В общем, для вас видимо ничего, можно сказать, не изменится. Вот я вам сделал направление на анализы, а через три дня, в четверг, жду в этом кабинете. А пока возьмите эту бумагу, сядьте за тот столик и спокойно, не торопясь постарайтесь припомнить хоть какие-то наметки о вашем местожительстве: это сейчас самое первостепенное. Случай на работе вспоминайте, э-э... скандал с соседями, – не знаю, вам видней. Не отвлекайтесь, забудьте, что я здесь.
          Иван Иванович пересел за журнальный столик, стоящий в углу и сначала им не замеченный; нервно то откручивая, то прикручивая на место колпачок авторучки, принялся с остервенением перебирать остатки воспоминаний, особенно тщательно стараясь выудить на свет какой-нибудь случай на работе либо скандал с соседом. Лицо его сделалось отрешенным и даже как бы каким-то мутным, лишь иногда по нему словно пробегали волны, – должно быть, это были отголоски отдельных воспоминаний...
           А доктор продолжал прием:
          – Следующий!
          В кабинет бесшумно вошел низенький мужичок с грустными, неподвижно застывшими глазами, но зато с очень беспокойными руками, непрерывно тискавшими и мявшими замусляканную тряпочку, в коей с превеликим трудом, и только с третьего раза, угадывалась фуражка. Посетитель, смущенно улыбаясь, глядел на доктора и молчал.
          – Здравствуйте, больной, на что жалуетесь? – подбодрил его доктор.
          – Здрасте. Я по делу... у меня уже второй день такое ощущение, что все, с кем я говорю, меня как будто не слышат...
          – Здравствуйте, больной, на что жалуетесь?
          – Я говорю, ощущение такое, что меня не слышат!
          – Ну что, так и будем молчать?
          Несчастный вздохнул и понес истерзанный головной убор к выходу...

           ...Чем энергичней Иван Иванович вспоминал, тем большая путаница образовывалась в его голове. Казалось, память играла с ним в недобрую игру, отдавая крохотные, малозначащие отпечатки прошлого, поддразнивая ими, но продолжая скрывать целые пласты того, что он должен был обязательно помнить, обязательно знать...

          В дверях появился новый пациент:
          – Добрый день!
          – А-а! здравствуйте. Как себя чувствуете?
          – Теперь намного лучше.
          – Я вам советовал перейти на сидячую работу. Вы выполнили рекомендации?
          – Да, я устроился в Павловске жокеем на скачках. День через два. Правда, ездить далековато.
          – Значит, все теперь в порядке?
          – Да... то есть не совсем. Знаете, я почему-то стал часто... как вам сказать... портить воздух. Причем сам не чувствую, а другие вокруг – очень, даже очень, понимаете, чувствуют.
          – Хорошо, сейчас я выпишу рецепт.
          – И что, я больше не буду пер... портить воздух?
          – Не совсем. Просто теперь вы и сами станете чувствовать...

          ...Иван Иванович поймал себя на мысли, что мучительно пытается вспомнить, кого из его знакомых зовут Иваном Ивановичем... Прозрение так его поразило, что он немедленно встал и подал бумагу доктору. Она была пуста. Доктор понимающе кивнул головой:
          – В четверг.
          Иван Иванович вышел в коридор и, не обращая внимания на шарахнувшуюся от него очередь, направился в палату. У двери последнего перед лестницей кабинета он вдруг столкнулся с выкутыльговывавшей оттуда дряхлой старухой и очнулся от раздумий, обнаружив свою руку в тисках ее свободной от палки руки.
          – Вот вить какая ноне медицина образованная! – зашипела старуха, спеша с первым встречным поделиться своей радостью за медицину. – Раньше, када я ишо была молодой, – как идешь к дохтуру, всида нужно было раздеватца, он тебя обсмотрит усю, общупает тебя усю. А теперича – достаточно показать язык!..
          Первый встречный молча отставил счастливую старушенцию в сторону, приподняв ее вместе с клюкой, и благополучно вернулся в палату сдавать анализы и ждать четверга.

           Однако встреча с врачом произошла гораздо раньше, чем планировалось: на следующий день.
          Иван Иванович только-только пришел со столовой и уже, как начавший вполне осваиваться пациент, готовился отдаться послеобеденному сну, когда в палату буквально влетела медсестра: его срочно требовал Растопыркин. Напуганный такой ее прытью, он галопом помчался на первый этаж...
          А история случилась вот какая.
          В флюорографическом кабинете молодой рентгенолог Стаканов на снимке не в том углу прилепил бирку с номером. Снимок попал к Коленвалову – молодому хирургу-стажеру, – и тот, увидев, что позвоночный столб стоит не вертикально, как в учебнике по анатомии, а горизонтально, немедленно поднял воздушную тревогу, волны которой взбудоражили всю реанимацию и травматологию, а одна из этих волн и перенесла Ивана Ивановича со второго этажа на первый за полминуты, чем, безусловно, был поставлен абсолютный рекорд передвижения больных по больнице, – может быть, даже в масштабе всей страны. Правда, в то время как Иван Иванович ставил свой головокружительный рекорд, жизнь его уже была вне опасности: опытный доктор Растопыркин спас ее. На глазах изумленного стажера доктор повернул снимок на девяносто градусов, и смерть отступила.
          – Ну-с, садитесь, раз уж пришли, – пригласил Растопыркин Ивана Ивановича, кивая на “пациентский” стул.
          – Здравствуйте.
          – Здравствуйте. Что-нибудь беспокоит? Кроме памяти.
          – Нет.
          – И анализы у вас замечательные, богатырские анализы, – доктор для пущей убедительности продемонстрировал поднятый вверх указательный палец. – Даже аллергия прошла, – доктор махнул рукой, как бы выгоняя из кабинета бессовестную аллергию. – Все, в четверг будем вас выписывать.
          – Что?!
          – Будем вас выписывать. Вы здоровы.
          – Как выписывать? Как в четверг? – растерялся Иван Иванович. – Куда же я пойду?! Я же не знаю, куда мне идти. На вокзале жить? Я же ничего не помню – это что, здоров? У меня такое с головой, а вы говорите, что здоров? Или нужно, чтобы руки и ноги отнялись, тогда у вас – “не здоров”? Что же вы у меня расстройство памяти не лечите? Берите и лечите. Вам деньги платят...
          – Да-а-а, – протянул доктор, когда (весьма быстро) иссяк поток красноречия Ивана Ивановича. – Собственно, я так и думал. – Растопыркин приподнял над столом исписанный листок бумаги, как видно приготовленный заранее, и помахал им в воздухе: – Завтра с утра пройдете энцефалограмму и посетите этих врачей. Справа – номера кабинетов. В пятницу после обеда – ко мне... Постарайтесь все-таки вспомнить, в каком городе живете хотя бы. Все поняли?
           Иван Иванович, рассерженный и обеспокоенный, покинул кабинет.
           Дело принимало неожиданный и серьезный оборот. Он даже и не думал до сих пор о таком варианте, как выписка неизвестно куда. Он вообще еще не думал о том, как его выпишут. Не то чтобы ему здесь так понравилось, просто с тех пор, как обнаружилась эта проблема с памятью, он и в мыслях не допускал, чтобы его могли выписать, посчитав здоровым. Разве можно назвать здоровьем такое ужасное расстройство? Иван Иванович ожидал от больницы значительно большего. И уж во всяком случае не собирался становиться вокзальным бомжем или путешествовать с каким-нибудь бродячим зоопарком, надеясь когда-то наткнуться на человека, который знает его в лицо... “А если болезнь начнет прогрессировать? – вдруг подумал он, холодея. – Тогда – прямая дорога в дурдом. Кто станет возиться с таким деградантом? Не дай бог до такого дожить...”
          Иван Иванович поднялся на свой этаж, но не пошел в палату, а повернул направо. Возле единственной на все отделение туалетной комнаты стоял взъерошенный мужчина и задумчиво перебирал волосы то на голове, то под мышками попеременно. Убитый горем его вид пронзил доброе сердце Ивана Ивановича.
          – Что-то случилось? – поинтересовался он.
          – Вот, хотел-хотел, а где – забыл. Склероз... – растерянно сказал мужчина.
          – Да вот же! – Иван Иванович показал на то место, где у склеротика имелось все необходимое для нужного ему мероприятия.
          Минуту спустя спасенный вышел из кабинки, облегченно вздыхая: “Второй день терпел”. Слово за слово завязался неторопливый разговор почти собратьев по несчастью. Благо, собеседникам было что вспомнить.
          – Вы меня просто воскресили! Как, говорите, вас зовут?
          – Иван Иванович.
          – А меня – Дмитрий Петрович. У меня склероз.
          – А у меня ведь тоже что-то с памятью...
          – Да вы что? Как, говорите, вас зовут?
          – Иван Иванович.
          – А что, тоже склероз?
          – Кто его знает? Врач уверен, что я, вообще-то, здоров.
          – А я, знаете, раньше все помнил. А как упал, так и стал все забывать, – Дмитрий Петрович призадумался о чем-то, но ненадолго: И вот ведь как глупо получилось... Ложимся мы, знаете, с женой спать; только легли – дзинь! – звонок в дверь. Жена вся побледнела: “Ой, кричит, муж пришел!” Я, конечно, как был, так, значит, и – раз! – в окно. Уже лечу и думаю: “А я ж тогда кто?” Вот так. Очнулся уже в больнице: четвертый этаж все-таки. Теперь все забываю, а вот про этот казус помню железно... Вот вас как зовут?
          – Иван Иванович.
          – А я – Дмитрий Васильевич. Тут у нас, знаете, много таких, которые забывают. Никакая медицина не помогает. Говорят, есть народное средство, что очень помогает от памяти. Там нужна специальная трава: ее, знаете, нужно растереть и – не пугайтесь! – с мочой смешать, да каждое утро выпивать стакан натощак. Только никто не помнит, какая трава. Тот, кто рецепт рассказал, его от нас вдруг забрали, в психбольницу. А у нас теперь никто не помнит, какая трава. Каких только трав уже не перепробовали... Вас как...
          – Иван Иванович.
          – Дмитрий Павлович. Вы здесь с чем лежите?
          – Не знаю.
          – А у меня, знаете, склероз. Упал я...
          В эту минуту в туалет влетел... конечно же, Аркаша. Беседа прервалась, и возобновиться ей было уже не суждено: не таковский был Аркаша, чтобы при первой возможности не влезть в чужой разговор, и не разлучить собеседников, и не утащить одного с собой, дабы по уши напотчевать его собственной болтовней.
          Когда через некоторое время Иван Иванович снова проходил мимо двери с красивой, в завитушках, голубой буквой “М” (но не “метро”), то возле нее опять он встретил глубокомысленно изучающего подмышки Дмитрия Петровича – но, не вступая в разговор, прошел мимо.
          Дмитрий Петрович же его и вовсе не узнал.
          – Ничего, вы лучше не обращайте внимания на всех этих склеротиков, – стал успокаивать Ивана Ивановича Аркаша, видя, как удручающе на него подействовали первая и особенно вторая встречи с несчастным Дмитрием Петровичем. – У них, у склеротиков, одно, а у вас совсем другое. Раз уже пятеро человек из семи выздоровели, то и остальные, стало быть, выздоровеют, и вы тоже. Вы, главное, не слишком берите это в голову, а просто живите, пока все само собой образуется. Отдыхайте, короче. Сейчас вчетвером в картишки сыграем, а после ужина пойдем смотреть телик. Считайте, что вы на месячишку взяли отпуск и как бы специально решили здесь отдохнуть, а заодно, для профилактики, и здоровьишко подправить.

 
Зри в корень! На главную
E-mail


НазадВперед

Copyright © 2005. Дед Пихто. При использовании материала ссылка на этот сайт обязательна