ОГЛАВЛЕНИЕ
 Предисловие к печатному изданию Предисловие
 С АМНЕЗИЕЙ ПО ЖИЗНИ ЧАСТЬ I
 Серая пятиэтажка Глава I
 Иван Иванович Глава II
 Исчезнувшее прошлое Глава III
 Доктор Растопыркин Глава IV
 Восемнадцатое мгновение весны Глава V
 Сухопутная одиссея по первому этажу Глава VI
 Взрослые разговоры под звуки фортепиано Глава VII
 Происшествие в ресторане «Костерок» Глава VIII
 Чапаев и чапаевцы Глава IX
 Сон в руку Глава X
 Мужья Анжелики Талалаевой Глава XI
 Обмен опытом Глава XII
 Мужская логика Глава XIII
 На пьедестале Леночкиных симпатий Глава XIV
 «Хатха-йога» для путешествия в «Ромашке» Глава XV
 Жизнь продолжается! Глава XVI
 Экстрапоп Глава XVII
 «Дэтслипс» как средство от бессонницы Глава XVIII
 Последняя процедура доктора Растопыркина Глава XIX
 «Забудь его, Ленуся!» Глава XX
 В СТРАНЕ РОЗОВЫХ ДЯТЛОВ ЧАСТЬ II
 Про Вовочку Глава I
 Это сладкое слово «Свобода» Глава II
 Совещание за запертой дверью Глава III
 Незабываемые впечатления Глава IV
 Дормидонт и все-все-все Глава V
 «Здравствуй, просто унитаз!» Глава VI
 Двое Кругловых Глава VII
 «Окно в Европу» Глава VIII
 Раритетная продукция фирмы «Монтана» Глава IX
 Пузо невесты как средство от склероза Глава X
 Еще один день Глава XI
 Саркома Глава XII
 «Крутой базар» за колючей проволокой Глава XIII
 Старый знакомый Глава XIV
 Опасная разведка Глава XV
 Ночная схватка Глава XVI
 Полет над гнездом кукушки Глава XVII
 «С возвращеньицем Вас!» Глава XVIII
 Последний патрон Глава XIX
 ПОСЛЕСЛОВИЕ С ВЫСОТЫ 20000 МИЛЛИМЕТРОВ ПОСЛЕСЛОВИЕ








 
Часть I. Глава XIV.  На пьедестале Леночкиных симпатий


НазадВперед



          У главного врача больницы – Григория Викторовича – с самого утра было, неведомо отчего, препоганейшее настроение, которое днем, вместо того чтобы смягчиться и разгладиться под отвлекающим воздействием пульсаций окружающей жизни, ничуть не смягчилось и не разгладилось, а ближе к концу рабочего дня и вовсе сделалось настолько мерзопакостным, что даже Григорию Викторовичу уже становилось самому от себя противно. А тут еще очередное не слава богу в хирургическом отделении...
          В его кабинете находились заведующий хирургией Бабчинский (он сидел на стуле напротив Григория Викторовича) и молодой перспективный хирург Коленвалов – он стоял. Несмотря на то что кабинет был достаточно вместительным (в иные дни здесь умудрялись размещаться до тридцати посетителей), сегодня двоим-двоинственным гостям он казался тесным как сосновый гроб. Особенно молодому хирургу Коленвалову.
          – ...Опять крики! Опять у вас, опять крики! Опять, как всегда, у вас все время какие-то крики!!! – бушевал главврач. – Вы по-прежнему не можете резать людей тихо и мирно? Вам нравится, чтоб все у вас происходило со скандалами? Ну, не можете так не можете... Заявление на расчет – и до свидания... Но как же можно так работать, я не понимаю? Как это у вас так могло выйти с этим Караваевым?! Ну? Может, вы меня просветите, как такое может бывать, как с вашим Караваевым? Я тебя спрашиваю, Коленвалов...
          Коленвалов переступал с ноги на ногу, высовывал и снова прятал руки за спину.
          – Ну, уверенней! – продолжал нетерпеливо торопить главврач. Людей же резать всех подряд у вас хорошо получается? Так умейте и докладывать, чего уж там. Ну? Как это произошло?
          – Я его прооперировал... – забормотал наконец Коленвалов, – под общим... потом, когда он проснулся, поздравил, как вы учили... сказал, что операция в целом прошла хорошо. Тут он и это... – Коленвалов замолчал и в очередной раз показал и спрятал руки.
          – Ну, ну же! – подбодрил главврач. – И это он – что?
          – Ну, и а он это и говорит: спасибо, но я заходил в предоперационную, только чтобы того... чтобы отремонтировать кран. Я, говорит, слесарь, вообще-то...
          – И ты! просто из-за твоей халатности! прооперировал нормального, здорового человека! – подытожил главврач и хлопнул ладонью по столу. – И вы, из-за вашей, как всегда, халатности, допустили эти крики на всю больницу, будто у нас не больница, и не хирургия, а натуральное... натуральное...
          – Караваев не кричал, – пробормотал Коленвалов.
          – Ах, не кричал?! А то, что его вопли слышали даже люди на автобусной остановке, это как? Это у них были такие массовые галлюцинации, вы хотите сказать? Или это у вас массовые галлюцинации?..
          – Караваев не кричал. Это не Караваев кричал... Это, может быть, вы имеете в виду, когда негр кричал? Африканец из Эфиопии?
          – Кто? Кто кричал?
          – Африканец сильно кричал. Из Эфиопии.
          – Вы с ума сошли, – главврач откинулся на спинку кресла и некоторое время молчал, вытаращив глаза. – Нет, вы что, с ума сошли? Как это так – у вас кричал негр?! Вы что, хотите международного скандала? Вы что, не понимаете, что завтра везде по Би-би-си только и будет сплетен о том, что в наших больницах кричат ихние негры? Вы знаете, что будет с нами – с вами и со мной, – если нас обвинят, ко всему прочему, в расовой дискриминации? Мне кажется, вы ничего этого до сих пор не понимаете... Что ему было нужно, чего он хотел?
          – Хотел, чтобы зашивали его только черными нитками.
          – Ну так и что?
          – Как что? Откуда у нас черный шовный материал?
          Главврач возмущенно всплеснул руками:
          – Значит, из-за этой такой ерунды вы взяли и устроили международный скандал! Вы что, совсем бестолковый? Ты что, не мог показать ему какой-нибудь черный шнурок, а потом дать наркоз и... в общем...
          – Мы так думали. Но не смогли.
          – Как это не смогли? Неужели ни у кого не нашлось шнурка? главврач демонстративно поглядел на ноги Коленвалова, обутые в ботинки как раз именно с черными шнурками.
          – Шнурок нашелся, – молодой хирург глубоко вздохнул. – Не нашлось наркоза.
          – Это в каком смысле? – главврач замер, точно перед объективом фотоаппарата.
          – В прямом смысле, Григорий Викторович. Перед негром оперировали женщину одну, с аппендицитом. Ей пришлось дать наркоз дважды.
          – Почему дважды? Вы что там, разучились проводить и анестезию тоже? Почему дважды, я спрашиваю?
          – Один раз во время операции, а второй раз – чтобы остановить ее разговор об этой операции. Из-за этого перерасхода и пришлось поэкономить.
          В разговор вмешался заведующий хирургией:
          – Это я дал приказ по отделению, чтобы в случае перерасхода наркоза уменьшали расход для экономии. Недостача сам знаешь какая. Теперь я установил суточную норму.
          – Клоуны... Клоуны! – главврач вновь откинулся на спинку кресла и переводил взгляд то на молодого хирурга, то на его предприимчивого начальника. – Ну хорошо, неужели нельзя было в режиме этой вашей экономии прооперировать кого-нибудь из наших, того же самого слесаря? Нельзя же, в самом деле, из-за такой ерунды обращать на нас лишнее внимание да еще и осложнять международную обстановку! Вы прямо как дети, ей-богу...
          Беседа в таком духе как нельзя более благотворно действует на начальничьи нервы, и было заметно, что Григорий Викторович уже слегка отошел. Сокрушенно махнув рукой на Коленвалова, он стал разговаривать с Бабчинским:
          – Что еще у вас было сегодня?
          – Кроме тех операций, о которых сейчас говорили, было еще два легких случая – производственная травма и авария – и один тяжелый: муж, отказавшийся мыть посуду.
          – Что с мужем? Есть надежда?
          – Операция на голове была очень сложной, но ему повезло: удалось избежать ампутации.
          – Ага... Удалось, значит... – Григорий Викторович, разрядившись, уже потерял интерес к разговору и начал думать о чем-то своем. – Ну, удалось так удалось... – Он поднялся с кресла. – Все. Не буду вас задерживать. Ну вас к черту. Кто сегодня дежурит в ночь?
          – Сологубов.
          – Ну-ну... Предупредите, что, если опять хоть что-то произойдет – хоть крики, хоть негры, хоть снова муху в живот зашьют, – уволю в тот же день!..

          Провожая взглядом буквально вывалившегося из шефовой резиденции хирурга Коленвалова, еще не вполне освоившегося после полученной взбучки и имевшего вид крайне разнесчастный и жалкий, секретарша Леночка Болотова размышляла.
          “Господи, – презрительно искривив губки, думала она, – и на этого мямлю, на этого немужчину я делала такие большие расчеты. Из-за этого такого него – столько потратила времени и, быть может, здоровья, и все ради чего?.. К тому же, как вообще можно жить с таким костоправом, с таким коленвалом, с таким человеком, который режет людей как арбузы и даже не поморщится! У которого, может быть, однажды дрогнет рука, и он загремит в тюрьму, и накроются вся его перспектива и вся моя светлая замужняя жизнь. А то еще вдруг начнет ревновать он, этот чокнутый хирург, и запросто зарежет свою – невинную! – жену...”
          Уничижая Коленвалова в собственных глазах, Леночка несколько кривила душой, пытаясь убедить саму себя в справедливости новых своих намерений. Совсем еще недавно хирург Коленвалов числился в Леночкином списке потенциальных женихов, ни много ни мало, на втором месте – сразу после Григория Викторовича (которого она и не думала вычеркивать несмотря на многочисленные беседы с подругой Талалаевой). Было даже время, когда молодой хирург восходил прямо на первое место пьедестала, – это случилось тогда, когда после очень серьезной проверки шефу стала светить реальная возможность засвистеть в места не столь отдаленные. Но в конце концов вся та музыка завершилась вполне благополучным аккордом, шеф остался шефом и, как и полагается шефу, снова занял бесспорное лидерство в Леночкином хит-параде, а простой, хотя, конечно, и перспективный хирург Коленвалов очутился на своем постоянном втором месте.
          Теперь вдруг самым неожиданным образом в список счастливых кандидатов в Леночкины мужья – состряпанный, кстати сказать, не с бухты-барахты, а в результате долгих и тщательных размышлений, – стремительно ворвался новый потенциальный муж, некий Иван Иванович, рядовой больничный пациент, которого она видела всего четыре или пять раз, узы Гименея с которым не обещали ни богатства, ни почета, и сам он не мог похвастать ни богатством, ни известностью, ни даже разудалой молодостью, и единственным его положительным отличием от прочих знакомых ей столь же бесцветных смертных была дырявая его память – достоинство, которое могло стать достоинством разве что только под гипнозом философских бесед с Анжеликой Талалаевой. Но самым странным и самым неожиданным было то, что этот почти совершенно незнакомый ей человек вдруг с ходу обогнал и кучерявого окулиста Пчелкина, и кареглазого реаниматора Антона Куликова, и сына главврача терапевтического отделения Диму Маличенко, и зубного врача Петю Скворцова, и многих других, и даже молодого и перспективного хирурга Коленвалова, и даже самого главврача – Григория Викторовича, – и взметнулся на самую вершину Олимпа и, вообще говоря, оказался вне всякой конкуренции.
          Добросовестно пересказав Талалаевой все, что удалось разведать о беспамятном покорителе страждущих женских душ, и получив “добро”, Леночка постаралась использовать все возможности познакомиться с жертвой своего брачного расчета поближе – с последующей неоригинальной целью завладеть его опустошенным амнезией сердцем. Намерения ее на этот счет были самыми что ни на есть серьезными, но все же (хоть она и не отдавала себе в этом отчета) это для нее была больше игра сложная, серьезная, взрослая игра – игра в завоевание мужчины. Что будет потом, на более поздних стадиях игры, и чем вообще игра ее может закончиться, Леночка представляла себе слабо. Ее фантазии пока не хватало на то, чтобы вообразить себе все от начала до самого конца. Пока что у нее была одна вполне определенная цель, цель-минимум, и она, заняв толику упорства у подруги, тщательно следовала поставленной цели. Все остальное казалось ей как бы погруженным в туман. Бродить в тумане, натыкаясь на сучки и сваливаясь в ямы, ей совсем не хотелось. Хотя, разумеется, временами она все же задумывалась о более отдаленном будущем. И находила между настоящим и будущим уйму противоречий.
          Главное противоречие выводилось, конечно же, из болезни Ивана Ивановича. Мнение Анжелики Талалаевой по этому поводу было несокрушимым: дырявые мозги мужчины – высшее благо для женщины. “Ну что ж ты, ну как же ты можешь хотеть его выздоровления, когда главная ценность твоего действительно, может быть, будущего мужа как раз и есть его куриная память!” – твердила она. Но Леночка, при всем своем уважении к подруге, не всегда разделяла ее мнение. Были у нее по кой-каким вопросам и собственные убеждения. Например, она очень хотела, чтобы Иван Иванович выздоровел (ох уж эти женщины: сначала они ищут себе избранника специально с дефектом, а потом им уже и дефект не нужен, а сам избранник все равно нужен!). В идеале, размышляла она, было бы хорошо, если бы Иван Иванович все ж таки обо всем вспомнил, но дальше, по ходу совместной семейной жизни, забывал как можно больше. Таким образом Леночка заполучила бы и отличного (по Анжеликиной теории) мужа и не выглядела бы полной дурой в глазах других подруг: ведь все же это несколько слишком крутой авангардизм – брать мужика, о котором даже не знаешь, кто его мамочка и папочка, и не знаешь, не сидел ли он уже в тюрьме за убийство своей жены. И с другой стороны, глупо было исключать вероятность и того, что у него где-нибудь дома, в огороде, зарыт солидный капитал или что он генерал полковник в отставке либо директор ювелирного завода. Все это по возможности скорее надо было выяснить.
          Словом, Леночка вознамерилась самым решительным образом принять участие в лечении Ивана Ивановича, хотя шаг это был, что и говорить, очень рискованный: ведь вдруг, когда он все вспомнит, окажется, что он давным-давно женат и имеет, к примеру, одиннадцать детей. Но Леночка была честной секретаршей. Как ловец женихов она вовсе не была заинтересована в “прозрении” ее избранника, но как просто человек, как просто добрая, сочувствующая женщина она не могла допустить, чтобы будущий муж мучился и страдал, до конца дней безуспешно силясь воскресить в память свои молодые годы. Две натуры отчаянно боролись в Леночке. И вторая, “сочувствующая”, натура пока что пересиливала первую. Так пересиливала, что даже и первоначальная цель – пленить Ивана Ивановича – постепенно уступила место другой важной цели – вылечить Ивана Ивановича. Чему она, как уже было сказано, и решила теперь себя посвятить.
          С точки зрения Анжелики Талалаевой, то, чем надумала заняться подруга, было чрезвычайно глупо. С точки зрения Леночки Болотовой тоже.
          “Зато, – рассуждала она сама для себя, – честно!”

 
Зри в корень! На главную
E-mail


НазадВперед

Copyright © 2005. Дед Пихто. При использовании материала ссылка на этот сайт обязательна