ОГЛАВЛЕНИЕ
 Предисловие к печатному изданию Предисловие
 С АМНЕЗИЕЙ ПО ЖИЗНИ ЧАСТЬ I
 Серая пятиэтажка Глава I
 Иван Иванович Глава II
 Исчезнувшее прошлое Глава III
 Доктор Растопыркин Глава IV
 Восемнадцатое мгновение весны Глава V
 Сухопутная одиссея по первому этажу Глава VI
 Взрослые разговоры под звуки фортепиано Глава VII
 Происшествие в ресторане «Костерок» Глава VIII
 Чапаев и чапаевцы Глава IX
 Сон в руку Глава X
 Мужья Анжелики Талалаевой Глава XI
 Обмен опытом Глава XII
 Мужская логика Глава XIII
 На пьедестале Леночкиных симпатий Глава XIV
 «Хатха-йога» для путешествия в «Ромашке» Глава XV
 Жизнь продолжается! Глава XVI
 Экстрапоп Глава XVII
 «Дэтслипс» как средство от бессонницы Глава XVIII
 Последняя процедура доктора Растопыркина Глава XIX
 «Забудь его, Ленуся!» Глава XX
 В СТРАНЕ РОЗОВЫХ ДЯТЛОВ ЧАСТЬ II
 Про Вовочку Глава I
 Это сладкое слово «Свобода» Глава II
 Совещание за запертой дверью Глава III
 Незабываемые впечатления Глава IV
 Дормидонт и все-все-все Глава V
 «Здравствуй, просто унитаз!» Глава VI
 Двое Кругловых Глава VII
 «Окно в Европу» Глава VIII
 Раритетная продукция фирмы «Монтана» Глава IX
 Пузо невесты как средство от склероза Глава X
 Еще один день Глава XI
 Саркома Глава XII
 «Крутой базар» за колючей проволокой Глава XIII
 Старый знакомый Глава XIV
 Опасная разведка Глава XV
 Ночная схватка Глава XVI
 Полет над гнездом кукушки Глава XVII
 «С возвращеньицем Вас!» Глава XVIII
 Последний патрон Глава XIX
 ПОСЛЕСЛОВИЕ С ВЫСОТЫ 20000 МИЛЛИМЕТРОВ ПОСЛЕСЛОВИЕ








 
Часть I. Глава XVIII.  «Дэтслипс» как средство от бессонницы


НазадВперед



          Девятую ночь Иван Иванович почти не спал – не мог уснуть – и днем ходил, как лунатик, и клевал носом на ходу, и натыкался на людей. Психическая перегрузка, ощущение безысходности, страх перед будущим, действуя подобно допингу, не давали ему сомкнуть глаз, и горькие думы завладевали его сознанием, изгоняя вожделенный покой. Иногда он все же проваливался в черную пропасть сна, но тотчас просыпался, еще более усталый и разбитый. Так было ночью. Днем развеянные беспрерывной больничной суетой тяжелые мысли не так полно овладевали им, и мозг, отупевший за ночь, отключался сразу, едва он после завтрака или обеда опускался на кровать.Такой режим, бодрствование ночью и прерывистый сон днем, был слишком утомительным, и в целом усталость не исчезала, а все только накапливалась... Пророчество экстрасенса в рясе сбывалось вовсю.
          Несколько раз Иван Иванович ходил к доктору Растопыркину, но Растопыркин то пропадал на каких-то совещаниях, то его вообще не было в больнице, то он вроде бы и был в больнице, но разыскать его в многочисленных отделениях и палатах, в половину из которых вход посторонним запрещался, не представлялось возможным. Дежурная медсестра, у которой Иван Иванович намеревался было выяснить, почему Растопыркин перестал по утрам делать обходы, и заодно пытался выпросить снотворного, попросту отфутболила его, назидательно разъяснив, что “за Растопыркина отвечает только сам Растопыркин” и что назначать любое лекарство может только один лечащий врач – и то, если оно вообще “присутствует в наличии”. “Медсестры снотворных не раздают”.
          На девятое бессонное утро, едва дождавшись, когда радио пропикает восемь часов, он отправился на первый этаж в аптеку, решив сперва разведать, чем все-таки там можно разжиться, а затем, если Растопыркина вновь не окажется на месте, идти прямиком к главврачу: уж кто-кто, рассудил он, а главврач имеет неограниченные полномочия назначить что угодно и кому угодно. На то он и главврач...

          Маленькую аптечку, скромно приютившуюся возле двери в туалет, он нашел сразу. Да и раньше он не раз проходил мимо нее, не обращая внимание на бледный красный крестик, нарисованный на двери шариковой авторучкой; но тогда он и не подозревал, что это и есть аптека – единственная на всю больницу.
          Престарелая женщина-аптекарь – с ярко напомаженными, кажущимися вырезанными из атласной бумаги и в шутку наклеенными на бескровное морщинистое лицо губами в форме парящей бабочки – в ответ на его расспросы молча постучала пальцем по стеклу витрины, в углу, и, сразу забыв о существовании не только Ивана Ивановича, но и всей вселенной, срочно вернулась к чтению популярного в известных кругах журнала “Современный пенсионер”.
          Лекарство, лежавшее на витрине, оказалось импортного производства; его мудреное название было кем-то продублировано прямо на разноцветной картонной упаковке корявыми, но родными, русскими, буквами: “Дэтслипс”. Слово это Ивану Ивановичу ровно ни о чем не говорило. Он с сомнением перечитал его еще раз, и, на всякий случай, – наоборот.
          – А вы точно знаете, что это действительно хорошее снотворное? Губастая старушка не сразу, с большим усилием над собой, оторвалась от увлекательного чтива. И бабочка весело затрепетала крылышками:
          – Очень хорошее. Мы даже вынуждены к каждой упаковке прикладывать в комплект будильник.
          На всякий случай попросив оставить для него один такой своеобразный комплект – если, прознав о чудесных свойствах лекарства, его вдруг разметут, – Иван Иванович, целиком удовлетворенный разведкой, направился к доктору.

          Под наклеенным на стену предупреждением, возглашавшим:


топталась, приглушенно журча, нестройная очередь, довольно большая для столь раннего часа. Сказывалось, должно быть, частое отсутствие доктора Растопыркина в последние дни.
          Традиционно, тем для журчания, в основном, было две: обсуждение и как раз тщательное пересказывание друг другу симптомов собственных недугов со всеми возможными подробностями и – в качестве второй обязательной темы – обсуждение самого доктора Растопыркина в части его профессиональных достоинств и недостатков. Чужие болячки, несомненно, волновали народ лишь поскольку постольку, и разговор о них был скорей поводом заговорить о главном – о Растопыркине. О болезнях говорилось тихо. Соответственно, когда разговор наконец доходил до этого главного и удавалось наконец нащупать пикантные, острые углы интересующей всех темы, шум в коридоре начинал быстро нарастать, к спору стремительно подключались все новые и новые участники, и скоро начинало казаться, что еще немного, и беседа, зародившаяся пять минут назад полушепотом, превратится во всеобщий бестолковый галдеж; но вдруг, словно по команде, главные спорщики, разом осекшись, замолкали, испуганно поглядывая на окружившую их толпу, а сама толпа, успевшая к тому времени разделиться на два непримиримых, шумно дышащих друг на друга лагеря – сторонников и противников обсуждаемого вопроса, – тоже испуганно затихала, и все не мешкая разбредались по своим местам – продолжать молча подпирать блестящие от каждодневной полировки стены. Опытные доктора хорошо знали об этой склонности томящихся за дверью пациентов перемывать чужие косточки и часто для предотвращения подобных щекотливых разговоров на тему своей персоны, самые любопытные моменты которых затем неизбежно выползали за пределы коридора и разливались по всей больнице и по всему городу в виде бессовестных лживых сплетен, предпочитали оставлять дверь в кабинет открытой: под открытой дверью, понятно, много не наговоришь. Растопыркин был опытным доктором. Но досужих сплетен не боялся.
          – ...Примите сегодня эти две таблетки, а завтра, если проснетесь, еще две, – бросив на подошедшего Ивана Ивановича изучающий взгляд, продолжал делиться впечатлениями мужчина с желтым, как дыня, лицом. – А потом, говорит, попробуем использовать пиявок...
          – Ну уж, уважаемый, нет! – перебила его отчаянно молодящаяся васильковыми косметическими тенями, в изобилии нанесенными на василькового же цвета лицо, женщина в возрасте, когда “баба ягодка опять”. – Пиявки – это чепуха чепухой. Это про пиявков где-нибудь в другом месте вы можете рассказывать, а не при мне.
          – Почему же? Мировая практика...
          – Плевала я на вашу практику, – для пущей красноречивости лиловая женщина в самом дела плюнула на пол. – Я только два дня назад, когда он мне выписал свои пиявки, съела их аж пять штук, и только стало еще хуже, пришлось “скорую” вызывать. А вы поете – мировая практика!
          – Значит, вы говорите, он лечит и не правильно? – встряла в разговор старушка с беспокойно бегающими по лицу глазками.
          – Что вы! Бог с вами. Ляпнете тоже такое! – испугалась “ягодка опять”. – Я ж только про пиявков говорю: не всем, не всем подходит эта дрянь. А лечение – об нем я не имела в виду. Растопыркин редко ошибается. Я и в том году у него лечилася. Вы не представляете: тыкну пальцем, извиняйте, в грудь – больно, тыкну в голову – больно, тыкну в живот, в ногу – везде больно. Думала, смерть идет. Ходила и к хирургу, и к гинекологу, и к невропатологу. Пришла к Растопыркину: так и так. Тот посмотрел. “Да у вас, говорит, палец сломан”. Сделали рентген – действительно сломан.
          – Что спец, то уж спец, – отозвался претендующий на интеллигентность мужчина. – Я, например, теперь в разводе. А три года назад приходил и попал а аккурат к нему. У меня, говорю, такое дело... интимное, одним словом. Жена мне, говорю, оказывается, изменяет, дрянь такая. А вопрос такой: что же у меня, скажите пожалуйста, рога никак не растут, почему? Растопыркин говорит: упокойтесь, гражданин, это все просто такая выдумка, народный такой фолкулер... А я-то испугался: думал, может, кальция в крови не хватает. А оно выдумка. Наука!
          – Че там наука? Че наука?! – уже в полный голос завозмущался молчавший до сих пор обрюзгший больной с мелко трясущимися руками. Он со своей наукой... Я его спрашиваю: как это, например, сильно оно вредно, как вот это бабы говорят, чтоб перед едой выпить чекушечку-граммуличку? Он говорит, что не бойтесь, что пятьдесят граммов такому мощному организму не повредят. А теперь, года не прошло, он уже пишет в диагнозе: “на почве алкоголизма”. А кто сказал – можно? Кто сказал – можно?!
          – Может, ты слишком часто жрешь, батя? – проплямкал жвачкой нахальный подросток в вытертых до неприличия джинсах. – Может, ты жрешь четыре раза или пять раз?
          – Четыре, пять... – сердито передразнил его жертва науки. – Раз десять приходится: непроходимость желудка у меня, приходится питаться часто и понемногу. Так это же и в карточке написано! Что, сперва не мог посмотреть в карточку Растопыркин?..
          Вдруг все одновременно замолчали. Выпуская засидевшихся посетителей, наконец распахнулась, громко стукнув о косяк, дверь. В коридор вышла впечатляющего телосложения дама в синей шерстяной кофте, туго натянутой, как кожа на барабане, на могучем, упитанном торсе. Вытащив из сумочки носовой платочек, дама внимательно обследовала его с обеих сторон и энергично высморкалась.
          Ее спутник, бывший вместе с ней на приеме, задержался на пороге:
          – Мы и вчера у него были. Так он чувствует себя все хуже и хуже.
          – Так не говорят, – донесся из глубины кабинета голос долгожданного доктора Растопыркина. – Действительное состояние больного может определить только врач. Следует говорить: больной думает, что ему немного хуже.
          – Так вот я и говорю, что хуже.
          – Увы, несмотря на все богатство вашего э-э... родственника... Врачи не боги – сами понимаете. Но все, что возможно...
          – А есть хоть какая-нибудь надежда?
          – Смотря на что вы надеетесь.
          – Ну... А мы уж в долгу, как говорится... того.
          Доктор Растопыркин появился в дверях и одной рукой дружески обнял собеседника за плечи:
          – Неужели вы думаете, что мне интересно держать его у нас? Если хотите знать, именно от него почему-то мне что ни день, то новые неприятности. То он обмочился, лежа на электрогрелке; то выдумал мерить температуру сами уже знаете где – пришлось градусник вытаскивать хирургам; то пристает, чтобы перевели его в урологию: здесь, мол, только кашей кормят, а там, по каким-то таким слухам, еще и утку предлагают... Мучение, а не человек. Была б моя воля... Поверьте, я делаю все, что могу.
          Посетитель, окрыленный новой надеждой, стал прощаться под злобными (но молчаливыми) взглядами очереди. А в кабинет в это время тихонько скользнула стоявшая первой старушка. Допрощавшись, доктор шагнул за ней. Но не успел он закрыть за собой дверь, как коридор наполнился быстрым перестуком шпилек-каблучков и из-за ведущего к лестнице поворота появилась запыхавшаяся медсестра.
          – Самуил Федосеевич, – еще издали громко зашептала она, – с пятой палаты больной Скворцов думает, что он умер. Только что подумал!
          Доктор замер на миг, продолжая держаться за ручку двери, потом, вдруг сделавшись избыточно подвижным, захлопнул кабинет и молча засеменил за отбивающими дробь каблучками. В таком порядке – впереди медсестра, распихивающая высокой грудью испепеляющий ее полными ненависти взглядами народ, а сзади часто семенящий и еще более часто, не в такт, отмахивающий руками доктор Растопыркин, – они дошли до конца очереди.
          И тут доктор увидел Ивана Ивановича.
          Это было что-то! В одно мгновение Растопыркин преобразился до неузнаваемости. Спина его выпрямилась, голова поднялась, походка приобрела обычную уверенность. Лицо его озарила широкая техасская улыбка.
          – А! Здравствуйте, здравствуйте! – Он махнул рукой остановившейся тоже медсестре, чтобы шла одна, и, нежно подцепив под локоток Ивана Ивановича, увлек его с собой в кабинет, продолжая ворковать: Ну, рассказывайте, рассказывайте. Как самочувствие? Что беспокоит? Давно, давно ждал вас, дорогой, в гости. И сам тоже... все никак...
          Иван Иванович, немало удивленный оказанным ему столь любезным приемом, покорно шел за доктором, от растерянности не зная, что и сказать. Сзади его сопровождал нарастающий справедливый гул страждущих, в котором невозможно было разобрать ни слова.

          В кабинете Растопыркин почти силой усадил “дорогого гостя” в глубокое кожаное кресло, стоявшее у окна, подтащил стул и сел напротив. Улыбка не сходила с его лица.
          – Ну же, уважаемый наш Иван Иванович, рассказывайте, не молчите! С чем пожаловали? На что жалобы? – заговорил он.
          “Выписывают... или переводят куда-то... или боятся, чтобы не распространил ту историю, с главврачом...” – Иван Иванович беспокойно перебирал пришедшие на ум причины неожиданного докторского радушия, теряясь в догадках и заглядывая в бронированные очками глаза доктора, словно надеясь найти ответ в них. Но в честном взгляде доктора не виделось ничего, кроме... ну, если не беззаветной преданности и самоотверженной любви, то, по меньшей мере, самых что ни есть дружеских, доброжелательных чувств. Такими глазами глядят на родного брата. Перед предстоящей долгой разлукой.
          – Ну же, я вас слушаю, – продолжал настаивать доктор Растопыркин. – Или вы так пришли? Для э-э... профилактического осмотра?
          “Сон пропал”, – бросив терзать разыгравшееся воображение, сформулировал первую фразу Иван Иванович. Но вслух не успел сказать. Из затененного массивным шкафом угла кабинета вырисовалась, как привидение, чахлая старческая фигура – и поплыла к ним неслышными шажками, и зашамкала надтреснуто-писклявым голосом:
          – Чегой-то вы, молодой щеловек, уперед меня ушкочили? Шами в жаднем хвоште штояли у в очереди, а уже упереди меня окажалища! Как не штыдно беж такого штыда и шовешти? Не пушкайте его, вращ, пушть шжади идеть, как штоял!
          Иван Иванович и Растопыркин – оба недоуменно уставились на неопознанное явление природы. А оно между тем спокойно дошкандебало до них и нахально встало между ними. На изборожденном жизненным опытом лице старухи застыла железная решимость. Доктор поднялся и вздохнул:
          – Что у вас, бабушка?
          – Вы шкажали череж три мещача прийтить, я и пришла. Растопыркин, незаметно для старухи, развел руками, словно оправдываясь перед Иваном Ивановичем за ее несокрушимое упрямство, и занялся форс-мажорной пациенткой:
          – Идите, бабушка, за занавеску и раздевайтесь.
          – Шовщем раждевача, до тела? – удивилась старуха, привыкшая, видимо, что времена, когда врачи не ограничивались одним заглядыванием в рот, канули давным-давно – вместе с безвозвратно увядшей ее молодостью.
          – До тела, бабушка, до тела.
          – А молодой щеловек как? – небрежно кивнула она на Ивана Ивановича.
          – Ничего, будем за ширмой. Идите.
          Через несколько минут, наполнившихся шумной возней и стуком, из-за ширмы наконец донеслось:
          – Ну, иди щуда, мой шаблажнитель!
          Растопыркин зашел за ширму, но тотчас выскочил, всплеснул руками:
          – Господи, ну не до такой же степени, бабушка! Мне только до пояса надо!
          В ожидании, пока старуха напялит обратно часть своей многочисленной мануфактуры (что заняло пятикратно больше времени, чем раздевание), доктор, в нетерпении, принялся нервно ходить по кабинету, то направляясь к столу и рассеянно поправляя что-нибудь на нем, то возвращаясь к ширме, то подходя к окну и выглядывая на улицу. Наконец из-за ширмы послышалось: “Уже можно!” – и он занялся осмотром, и меньше чем за минуту закончил его, и, вернувшись, сел за стол. Когда старуха оделась, он уже закончил писать и дожидался ее, стоя возле входной двери.
          – Ну вот, – сказал он выползшей на белый свет пациентке, – у вас явное улучшение. Даже странно: было такое слабое сердце... Я вам в прошлый раз запретил подниматься по лестнице, так вот теперь, поскольку ваше сердце э-э... окрепло, можете уже ходить по лестнице, но – не спеша!
          – Вот шпащибочки! – обрадованно зашамкала старушка. – Шлава богу! А то мне штрашть как надоело лазить домой по водоштощной трубе. Третий этаж вще-таки. И шошеди шмеюча!
          Доктор Растопыркин и Иван Иванович безмолвно переглянулись. Они молчали, пока престарелая скалолазка, рассыпаясь в благодарностях “шпащителю” и “воскрещителю”, не скрылась за дверью.
          После ее ухода Растопыркин вернулся на свой стул и, как и раньше, заискрился улыбкой.
          – Так что вас привело, так сказать, в мой скромный кабинет? он картинно обвел рукой окружающее пространство.
          – Сон пропал, – поведал о новой беде Иван Иванович, не зная, отвечать или лучше воздержаться от ответа на его улыбку. – Днем глаза слипаются, а ночью все как отрезает... Так, вроде и стараешься ни о чем не думать, и все равно заснуть невозможно.
          Растопыркин пододвинул стул ближе и принялся бегло осматривать собеседника, не прекращая разговор:
          – Перевозбуждаетесь вечером? Карты, анекдоты?..
          – Нет, – кисло улыбнулся Иван Иванович. – Просто ночью мысли лезут, спасу нет. А с утра... Нервы расшатались, что ли. (Он поспешно стал прикидывать, говорить ли доктору о глупом походе к экстрасенсу или не говорить. Решил пока промолчать.) Мне бы снотворного выписать.
          – Это без проблем, – засуетился Растопыркин. – Сейчас позвоним в аптеку, а нету в аптеке, так в городе достанем. В областной закажем...
          – Я смотрел уже. Там какой-то... “Детсколупс”, кажется. С будильником в комплекте.
          Растопыркин с непонимающим видом уставился на него, приоткрыв рот и близоруко прищурив глаза, наконец вернул на лицо неизменную свою странную улыбку:
          – “Дэтслипс”, наверное. “Дэт-слипс”. Мадэ ин Америка. Это одно из самых лучших средств: сильное действие и никаких побочных эффектов. К тому же, в отличие от некоторых других, после него всегда просыпаются. Большая редкость. Если оно там еще есть...
          – Должно быть. Я отложил.
          – Сейчас выпишу... – доктор едва ли не бегом подскочил к столу и зашуршал бумагами.
          Неожиданно, быстро разогнувшись, он спросил:
          – Да, а как ваша э-э... память?
          – Так, ничего особенного.
          – В смысле? – он замер, глядя на Ивана Ивановича остекленевшим взглядом.
          – Ничего нового. Почти.
          – Почти? А все-таки это что – почти? Ну-ка рассказывайте.
          – Да так... ничего. Что-то из давнего прошлого. Ни одной настоящей зацепки.
          Растопыркин стоял опираясь на руки, сжимая пальцами, до белизны суставов, край стола.
          – И вы что... уверены, что никакой э-э... зацепки?
          – Увы.
          – А Макаров, приятель ваш, что говорит? – спросил доктор вдруг.
          – Ничего не говорит. Я его не вижу.
          – Что, даже письмами не переписываетесь?
          – Нет. А в чем дело?
          Доктор пропустил его вопрос мимо ушей, сам же продолжал расспрашивать с дотошностью следователя:
          – Но кроме Макарова ведь есть у вас кто-нибудь еще в городе? Познакомились вы уже с кем-то? Общаетесь?
          – Откуда они возьмутся, знакомые-то?
          – А Любимов, а Костенко? Неужели вы ни с кем не поддерживаете связь?
          – Ни с кем.
          – Вы это мне э-э... откровенно говорите?
          – Вполне, – удивление Ивана Ивановича стало уступать место раздражению.
          – Ну а с кем вы здесь теснее всех общаетесь?
          – Ни с кем. Со всеми общаюсь.
          – Что, со всеми одинаково?
          – Одинаково.
          – И за все это время вам не вспомнилась ни одна, как вы говорите, зацепка? – Растопыркин опять переключился на старую тему.
          – Увы, ни одна. Совершенно ни одна.
          Забыв о бумагах, доктор вновь подсел к Ивану Ивановичу на тоскливо скрипнувший стул и сочувственно нахмурился.
          – Что ж... – заговорил он, глядя мимо пациента, на стену, случай ваш непростой. Эта амнезия... Не все сразу... Но все же не теряйте надежд. Ни в коем случае не теряйте надежд! Может быть, все ж таки... Хотя, правда, больные, бывает, по-разному поступают. Бывает, что и вешаются. От безнадежности.
          Растопыркин прищурился и подался всем корпусом вперед. Уставившись на Ивана Ивановича в упор, стал говорить тихо, иногда срываясь на резкий шепот:
          – А еще случается, что из окна вбрасываются. Бац – и никаких проблем! Или вены перерезают... но обязательно это не днем делается, а ночью, когда не сразу обнаружат... А еще током убиваются: правая рука – один провод, левая – другой. Главное, что не больно и быстро. Но и ненадежно... Чаще все-таки вешаются. Но там важно с веревкой не ошибиться: поясок от халата не подходит, например. Должно быть тонкое и гладкое. И сперва обязательно проверить прочность, чтоб не оборвалось. Тогда будет отлично...
          В дверь коротко, но громко, постучали. С глаз доктора Растопыркина сошла мутная пелена, а сам он, словно очнувшись, отшатнулся к спинке стула. Поспешно затараторил:
          – Но так, конечно, поступают те, кто совсем отчаялся выздороветь. В других больницах так часто бывает, а в нашей – почти никогда. Вам, во всяком случае, я никак не советую. Может быть, вы и поправитесь. Конечно, поправитесь: вы же не просто где-нибудь у себя дома сидите, а у нас, под надзором специалистов – опытных и внимательных врачей. Одним словом, мужайтесь, Иван Иванович, а мы вам, конечно, э-э... поможем. Вы, кстати...
          Стук в дверь повторился, и сразу дверь чуть-чуть приоткрылась. В щелке показался внимательный, подвижный глаз. Потом щель еще увеличилась, ровно настолько, чтобы пропустить чернобровую девичью головку.
          – Извините, – едва слышно произнесла она. – Кажется, у вас я час назад забыла бюстгальтер?
          Доктор раздраженно вскочил, едва не опрокинув стул:
          – У меня никто ничего не оставлял!
          – Ага. Значит, у окулиста. Извините, – прошептала головка, исчезая.
          Растопыркин, взбешенный непонятно отчего, схватил со стола ключ и, не сразу попадая в замочную скважину, запер дверь на два оборота.
          – Проходной двор! – пробурчал он самому себе. Увидев, что Иван Иванович встал, замахал на него обеими руками: – Сидите-сидите! Я еще не закончил.
          Теперь Иван Иванович занял скрипливый стул, а доктор, зачем-то сделав широкий крюк – к шкафу, к ширме, к столу и от стола – к креслу, – опустился в него, затем передвинулся на его приподнятый передний край, чтобы сидеть на одном уровне с Иваном Ивановичем.
          – Так о чем мы?.. Я вот что хотел. Мы, разумеется, прикладываем и намерены дальше прикладывать для вашего лечения все, что в наших силах. Но и вы, с вашей стороны, тоже, наверное, конечно, пытались что-то делать: с милицией там чего-то затевали, с хулиганом вашим усатым... А сейчас вы чем занимаетесь?
          Иван Иванович стал рассказывать о газетах, вновь о бессвязных своих снах, об Аркашиных дьявольских снадобьях, даже о тайной поездке к экстрасенсу (умолчав про Леночку) – Растопыркин слушал внимательно, не перебивая, с заметно нарастающим беспокойством. Под конец рассказа доктор вскочил и дослушивал, меряя шагами пространство между столом и креслом.
          – Это черт знает что! – вдруг воскликнул он, когда Иван Иванович замолчал. – Это прямо черт-те что!.. С одной стороны, разумеется, с вашей э-э... точки зрения, все эти газеты, и радио, и э-э... разговоры имеют определенный смысл: в смысле вероятности нарваться однажды на какую-то мифическую зацепку. Эдакий мифологический ключ! Но вы сами ведь понимаете, что эта вероятность так мала, так ничтожна, что... – доктор интенсивно потер подбородок, – что ее, по сути, почти что нет! А вот с медицинской точки зрения, с точки зрения вашего же лечения, эта ваша кипучая самодеятельность несет в себе огромный ущерб. Огромный ущерб – если не сказать больше... Понимаете вы или не понимаете, но главные аспекты вашего лечения лежат в э-э... в разрезе именно э-э... в психической области. Это лечение на уровне психики, на уровне подсознания. Весь наш опыт, вся наша практика основаны на лечении расстройств памяти именно лечением в сфере высшей нервной деятельности... Конечно, вам хочется быстро. Конечно, нельзя сказать, как скоро будет результат. Но то, что мы делаем, – единственная возможность вас вылечить. А вы же сами, сами себе и вредите! Понимаете? Не понимаете? Вы вредите себе тем, что связываете свою надежду с какой-то такой э-э... химерой! А когда это приводит к нулевому результату – а все эти идиотские газеты и экстрасенсы могут привести только к нулевому результату, – в мозгу вашем строится, образно говоря, стена неверия в выздоровление. А разрушить эту стену – ох как нелегко! Вы, может быть, не замечаете того, а подсознание ваше тем временем в результате ваших экспериментов постепенно настраивается на то, что никаких улучшений и в помине не может произойти. Так что я даже не знаю, удастся ли нам теперь достигнуть каких-нибудь результатов или, может быть, вы уже все себе сами напрочь испортили.
          Доктор сделал паузу, ожидая, видимо, что ответит Иван Иванович. Но тот тоже молчал.
          – Согласны вы или не согласны с моими словами, – продолжил Растопыркин после паузы, – но то, что я сейчас вам сказал, если хотите, научные факты. И поэтому, дорогой Иван Иванович, вот вам мой дружеский совет – совет врача! – бросьте вашу дрянную прессу и поменьше э-э... общайтесь с болтунами вроде Аркашки. Он брешет как сивый мерин, а вас потом неизвестно, как и лечить. Так недолго и до того... – Доктор выразительно обвел рукой вокруг шеи и рывком поднял руку вверх, символизируя затягивание удавки.
          – Что же мне... делать? – произнес ошарашенный запоздалым открытием Иван Иванович. Полусонное состояние, владевшее им который уж день, как рукой сняло.
          Растопыркин зашел ему за спину и доверительно наклонился к уху:
          – Что вам делать? Как можно больше освободить голову от лишнего – от всякой, так сказать, информации. Не выспрашивать ни о чем, ничем не интересоваться... вообще меньше разговаривать. Газеты, радио – ни-ни! Главное, очиститься от всего, что не относится непосредственно к лечению. Лежите, читайте художественную литературу, всяких там Джеромов и Ильфов с Петровыми. Я вас обеспечу книгами. Отдыхайте, одним словом, и расслабляйтесь.
          – А вы?.. Медицина?..
          Как и в начале встречи, лицо доктора озарилось доброжелательной, во всю ширь, улыбкой.
          – А мы, и лично я, направим все усилия на то, чтобы вам помочь. Уж это я вам гарантирую: сделаем все, что можно... А пока, для лучшего вашего э-э... расслабления, для, так сказать, компенсации вреда от газет, я хочу предложить э-э... вы как относитесь к рыбалке?
          – К чему?!
          – Да рыбалке же! Рыбной ловле!
          – Как отношусь?.. – Иван Иванович не совсем понимал, к чему клонит доктор. – Ну, хорошее дело... наверное. Уже и забыл, когда последний раз занимался.
          – Вот и чудесно! И отлично! – доктор Растопыркин в тихой радости потер ладонью об ладонь. – Значит, вы не против. Вот я и приглашаю вас со мной на рыбалку! Отдохнете, развеетесь...
          – Это в каком смысле с... на рыбалку? – совершенно опешил Иван Иванович. – Как это иметь в виду?
          – В прямом, в прямом смысле, дорогой мой пациент! – едва не обнимая его в столь же необъяснимой, как и недавнее бешенство, радости, воскликнул доктор Растопыркин. – В том самом буквальном смысле, что мы с вами берем садимся в машину и – на речку! Прямо сегодня, например. Прямо после завтрака. В самом прямейшем смысле. А уж потом, вечером, начнете принимать ваш “Дэтслипс”. Может быть, он уже вам и не понадобится.
          – А как...
          – Никаких “как”! Я все беру на себя. Если хотите, это один из таких... атрибутов нашего лечения – должны же мы вас лечить или не должны, как вы думаете? Можете считать рыбалку, например, такой э-э... лечебной процедурой. Одним словом, я вам ее прописал!

 
Зри в корень! На главную
E-mail


НазадВперед

Copyright © 2005. Дед Пихто. При использовании материала ссылка на этот сайт обязательна