ОГЛАВЛЕНИЕ
 Предисловие к печатному изданию Предисловие
 С АМНЕЗИЕЙ ПО ЖИЗНИ ЧАСТЬ I
 Серая пятиэтажка Глава I
 Иван Иванович Глава II
 Исчезнувшее прошлое Глава III
 Доктор Растопыркин Глава IV
 Восемнадцатое мгновение весны Глава V
 Сухопутная одиссея по первому этажу Глава VI
 Взрослые разговоры под звуки фортепиано Глава VII
 Происшествие в ресторане «Костерок» Глава VIII
 Чапаев и чапаевцы Глава IX
 Сон в руку Глава X
 Мужья Анжелики Талалаевой Глава XI
 Обмен опытом Глава XII
 Мужская логика Глава XIII
 На пьедестале Леночкиных симпатий Глава XIV
 «Хатха-йога» для путешествия в «Ромашке» Глава XV
 Жизнь продолжается! Глава XVI
 Экстрапоп Глава XVII
 «Дэтслипс» как средство от бессонницы Глава XVIII
 Последняя процедура доктора Растопыркина Глава XIX
 «Забудь его, Ленуся!» Глава XX
 В СТРАНЕ РОЗОВЫХ ДЯТЛОВ ЧАСТЬ II
 Про Вовочку Глава I
 Это сладкое слово «Свобода» Глава II
 Совещание за запертой дверью Глава III
 Незабываемые впечатления Глава IV
 Дормидонт и все-все-все Глава V
 «Здравствуй, просто унитаз!» Глава VI
 Двое Кругловых Глава VII
 «Окно в Европу» Глава VIII
 Раритетная продукция фирмы «Монтана» Глава IX
 Пузо невесты как средство от склероза Глава X
 Еще один день Глава XI
 Саркома Глава XII
 «Крутой базар» за колючей проволокой Глава XIII
 Старый знакомый Глава XIV
 Опасная разведка Глава XV
 Ночная схватка Глава XVI
 Полет над гнездом кукушки Глава XVII
 «С возвращеньицем Вас!» Глава XVIII
 Последний патрон Глава XIX
 ПОСЛЕСЛОВИЕ С ВЫСОТЫ 20000 МИЛЛИМЕТРОВ ПОСЛЕСЛОВИЕ








 
Часть II. Глава XII.  Саркома


НазадВперед



          Дни, тянувшиеся мучительно долго, вместе с тем пролетали, словно подгоняемые порывистыми осенними ветрами, и обгоняли их только ночи, еще более торопливые, еще более стремительные, чем дни.
          Прошел, как всегда неожиданный, первый снег. Превратился в грязь и слякоть. Выпал новый снег. Начались морозы. Закончились морозы. Пошли дожди. Началась весна.
          Исписанные одна за другой три тетрадки, в свое время презентованные Вовочкой, валялись, забытые, в недрах тумбочки. Раздобытые в грезах и наяву осколки прошлого, даже собранные вместе, все так же и оставались осколками, не желая состыковываться гранями и сливаться в единое логическое целое. В каждом из множества собранных коротких воспоминаний недоставало чего-то неуловимого, но вместе с тем очень важного, – чего-то, что сделало бы его не просто абстрактным видением, а именно частью жизненного пути Ивана Ивановича. Казалось, судьба умышленно избегает включать в его мемуары конкретные факты, которые могли бы пролить свет на так и продолжающее скрываться в тумане неизвестности прошлое.
          Давно он не открывал свои тетрадки, давно не брал в руки газет, бросил и думать о том, чтобы разыскать продавца часов, а когда к Хакимову вдруг совсем уж надолго подселилось его семейство, перестал бывать и у него. Губительная апатия любезно приняла Ивана Ивановича в свои коварные объятия, и он легко отдался ей, и практически перестал чем-либо интересоваться, и даже стал пропускать “заборные дежурства”, а иногда и вовсе не выходил на прогулку, заваливаясь после завтрака спать.
          Уже он потерял счет дням. Более того, не помнил, первая это была зима его больничного обитания или вторая. Пробуя восстановить в памяти всю последовательность событий, в которых ему довелось участвовать с момента своего “воскресения”, он сбивался и путался; и хоть понимал, конечно, что с того дня прошло не так уж и много времени, ему все равно казалось, будто он здесь, в больнице, провел большую часть своей сознательной жизни. Если не всю жизнь. Чувства вступали в непримиримый конфликт с разумом и отказывались воспринимать его ставшую неубедительной логику.
          А Иван Иванович устал проверять свои чувства логикой и в конце концов отдался целиком в их власть.
          Иногда Дормидонту удавалось чуть-чуть расшевелить его, увлечь в какой-нибудь поход к многочисленным своим товарищам из разных палат – к Аллыйе Аллыйяеву, к Шарику, к Федору Степановичу... – но после Иван Иванович вновь отрешался от суеты бытия, становился безучастным ко всему и проводил дни, выходя из палаты только лишь по насущной необходимости. И если уж встречи с прохожими за забором перестали радовать его, то с больничным людом он и вовсе прекратил всякое общение. Один только Дормидонт продолжал пользоваться его привередливым вниманием по неподдающейся разумному объяснению причине, да еще Великий и Неповторимый Сочинитель Всех Времен и Народов.
          Маловероятно, чтобы причиной особого расположения Ивана Ивановича к Сочинителю были замечательные стихи и превосходные истории, которые Сочинитель знал в несчетном количестве. Увы, Иван Иванович находился уже в таком состоянии, что при всем желании не смог бы оценить подлинное великолепие того, что часами рассказывал Сочинитель – слушателям, если они были, либо самому себе, если слушателей не оказывалось. Ивана Ивановича влекло к Сочинителю бесконечное обаяние, которое тот излучал и которым умело пользовался, и еще его природный дар проникаться глубочайшим вниманием к собеседнику. Сам не зная почему, Иван Иванович полюбил делиться с ним своими хлипкими воспоминаниями (сомнительной достоверности) и снами (преисполненными маразмом) – и Сочинитель никогда не перебивал его, не вкручивал ехидные реплики, как многие, и не желал блеснуть на его фоне своим остроумием, не осмеивал, не оспаривал то, что слышал. Иногда, правда, при этом он и сам вдруг начинал тихонечко что-нибудь бормотать, чисто для себя, – но Ивана Ивановича, быстро привыкшего к этой безобидной особенности собеседника, бормотание ничуть не смущало. Обычно так они вдвоем и общались: один рассказывал и рассказывал свое, а другой, негромко, свое.
          Все больше и больше замыкаясь в себе, Иван Иванович все больше и больше отрывался от действительности. А действительности тоже было глубоко наплевать не него. Ни медицина, ни милиция, ни сам господин Бог не делали больше никаких шагов к его спасению.
          И Иван Иванович тоже ничего не предпринимал для своего спасения.
          Вместе с тем жизнь вокруг него шла своим обычным чередом, образуя коловорот событий, происходящий каждодневно по однажды заведенному одному и тому же циклу. Наш герой беспечно вращался в том водовороте пустячных событий, с руками и ногами сдавшись воле течения, – и окончательно растворился в аморфной массе психов, слился с нею – ужасный финал! – и даже престал понимать, как опасен, как губителен этот его отказ от борьбы – пусть даже борьбы бесплодной. Он просто жил, как и все, смирившись со всем тем, что еще совсем недавно напрочь отвергал. Жил, удовлетворяясь малым.
          И однажды, флегматично прогуливаясь, как бывало раньше, по периметру двора, размышляя о чем-то неуловимом, а может быть, вовсе ни о чем не размышляя, Иван Иванович заметил вдруг, что краем сознания исследует забор на предмет черствости...

 
Зри в корень! На главную
E-mail


НазадВперед

Copyright © 2005. Дед Пихто. При использовании материала ссылка на этот сайт обязательна